— Это что ж за монахи такие? — Скорбенко, наконец, изображает подобие улыбки, затем усмехается, но брови как взлетели, так и не опускаются. — Серебряные? Да, я погляжу, и каменные?

— Иномирцы, — отвечаю спокойно.

— А ты всё говорил, община, община. — Он трогает щетину, качает головой. — Монахи, мол, тихие. А они, выходит, не люди вовсе.

— Не люди, — подтверждаю. — Но тихие — это правда. Ты же всю дорогу их вёз и, считай, не заметил.

Скорбенко смотрит на иномирцев, которые уже натянули капюшоны и замерли на своих местах.

— Ну да, — бормочет он. — Сидели, не дышали. Я думал, это у них обет такой.

— И обет тоже, — говорю. — В любом случае, не кусаются, и на людей не нападают, если не трогать.

— А на кого нападают?

— На тех, кто нападает первым.

Скорбенко хмыкает и выруливает со склада. Далее обратно через промзону, потом на МКАД, со МКАДа уходим в сторону центра. Движение плотное, но без пробок, вечерний час пик ещё не начался. Ни одна машина не повторяет наши манёвры — хвоста вроде нет.

Спустя полчаса сворачиваем на тихую улицу с особняками. Там, следуя навигатору, находим искомый, с табличкой «КНЯГИНЯ Е. А. МЕЩЕРСКАЯ».

Скорбенко паркует автобус у кованых ворот.

— Приехали. Княжеские хоромы.

Я выхожу первым. За забором в окнах второго этажа вижу свет. И вдруг оттуда, из-за шторы выползает нить. Тонкая, серебристо-золотая. Она тянется через стекло, через забор, через двор — ко мне. Останавливается в метре, пульсирует.

Сзади слышу шаги Ирины.

— Ты чего? — спрашивает она.

— Ничего. — Я делаю шаг к воротам. — Нас очень ждут. И не только Петров.

Набираю номер Петрова.

— Мы у ворот. Открывайте.

— Сейчас, сейчас, — отвечает торопливо.

Ворота начинают разъезжаться, медленно, со скрежетом, будто их не открывали сто лет.

Прохожу сквозь эту нить, она вдруг обвивается вокруг моей руки, как браслет. Такое я видел только у людей, которые испытывают сильное, очень сильное желание… Ирина идёт следом, она, как и все другие, никаких нитей не видит, а я уже буквально чувствую её на запястье.

Дверь открывает сам Петров с таким видом, будто я воскрес. Бросается ко мне, хлопает по плечу, потом будто спохватывается, одёргивает руку.

— Артём! — он хватает меня за руку, трясёт. — Слава богу, слава богу… Проходи скорее, княгиня ждёт.

Вхожу в прихожую. Высокие потолки, лепнина, зеркало в резной раме. Пахнет старым деревом и дорогими духами.

Из гостиной доносится голос Клавдии Петровны:

— … соль надо на глаз, а не по книжке, Лёша никогда не понимал…

И второй голос — тоже женский, с хрипотцой и усмешкой:

— У нас на кухне такая же беда. Повар француз, а соли не жалеет.

Мещерская появляется на лестнице. Спускается не спеша, будто мы у неё в гостях уже неделю. Тёмно-вишнёвое платье, шаль на плечах, волосы убраны. Нити, которые я видел у ворот, колышутся у неё возле груди, возле шеи, тянутся ко мне тонкими розовыми жгутами.

— Господин Посредник, — говорит она без улыбки, но голос мягкий. — Вы голодны?

Она подходит ближе, протягивает руку для поцелуя. Я не целую — пожимаю. Её пальцы тонкие, тёплые. Я отпускаю руку. Она улыбается.

— Проходите к столу, господин Посредник.

Я смотрю на одну, самую яркую нить, которая остаётся висеть в воздухе между нами, и понимаю, что будь на моём месте любой другой персонаж, ему отказывать княгине Мещерской в гостеприимстве будет не только невежливо, но и… опасно.

— Благодарю, княгиня, — отвечаю я. — Но сначала дело.

Она замирает на секунду. Потом поворачивается к двери.

— Как скажете. Пойдёмте в кабинет. Там никто не помешает.

Она ведёт меня по коридору мимо гостиной, мимо лестницы, в дальнее крыло. Открывает тяжёлую дубовую дверь. Внутри — небольшой кабинет: письменный стол, два кресла у камина, на стенах портреты предков. На столике у окна графин с тёмной жидкостью и два бокала.

Мещерская проходит к креслу, садится, поправляет платье, жестом приглашает меня напротив.

— Здесь нас не услышат. Говорите.

— Княгиня, — начинаю без прелюдий. — Вы сказали, что готовы говорить по делу. Я ищу базу. Надолго.

Она молчит, водит пальцем по подлокотнику.

— И сколько вас в итоге?

— Трое иномирцев, ещё двое людей из моей команды. С Петровым, Клавдией Петровной и со мной это восемь постояльцев.

— Это много, — говорит она спокойно. — Но не критично. Особняк большой, крыло можно отдать полностью. — Её голос ровный, нити — золотистые, деловые. — Я знаю, чем вы занимаетесь. Шереметев рассказывал. И вам наверняка понадобится финансирование — у меня есть средства. И наверняка ищете связи — у меня есть знакомые, которым новый император так же поперёк горла.

Ух, а княгиня шарит. И всё по делу. С такими приятно иметь дело. Логистика, финансы, связи. Если она не врёт, а она, судя по нитям, не врёт — это идеальный вариант. Стратегически выгодная локация для операций, подвал для иномирцев, и, что ещё важно, — княгиня не в жёсткой опале, её не проверяют каждый день.

— Принимаю, — отвечаю коротко. — Тогда слушайте мои условия. Моя команда живёт здесь по своим правилам. Вы не вмешиваетесь в операции, не проверяете наши комнаты, не задаёте лишних вопросов. Быт мы ведём сами — свои люди на кухне, свой учёт. Вы даёте финансирование на продукты, снаряжение и связь. И — когда понадобится — пользуетесь во имя нашего всеобщего благого будущего своими связями среди аристократов.

— О-о-о, мне нравятся такие, — она качает головой. — Которые знают, чего хотят. Это всё?

— Пока да. Теперь, что вы хотите взамен?

Она усмехается:

— Прямой вопрос. Тоже ценю. — Княгиня встаёт, подходит к окну, смотрит во двор. — Я хочу, чтобы меня не забыли, когда этот цирк закончится. Хочу сохранить положение, дом, состояние. И хочу, чтобы тот, кто придёт на смену, считался со мной по достоинству.

— У нас очень, очень похожая цель, — одобрительно отмечаю я. — Княгиня, после падения режима власть будет у временного правительства. Я буду иметь на него влияние.

— Достаточно, — отрезает она. — Я не прошу трона. Ну а сейчас я прошу защиты, если кто-то придёт за мной с ордером на арест.

Княгиня вдруг поднимается, обходит письменный стол и направляется к дивану. Присаживается и откидывается на подушки, располагается полулёжа. Одну ногу поджимает под себя, поправляет волосы, смотрит на меня загадочно.

— Есть ещё кое-что. А что, если я скажу, что хочу видеть вас за ужином? И не завтра, не через неделю. Сегодня. И вообще, господин Посредник, — её голос как сироп, — вы всё на стуле сидите. А здесь помягче. И поговорить удобнее. Идите ко мне.

Нити от неё тянутся уже не золотые, и даже не розовые — малиновые, густые, и концы их касаются моих рук, плеч, щёк.

— Княгиня, — отвечаю, — если я сейчас сяду на этот диван, наши переговоры рискуют затянуться до утра. А у меня тренировка через час.

Она чуть приподнимает бровь.

— И что?

— А то, — усмехаюсь я, — что мои люди — это мои люди, и они меня ждут меня, чтоб я был в форме.

— Значит, послезавтра, — она не настаивает, но и не отступает. — Я не тороплю.

— Хорошо, — киваю. — Послезавтра.

— Договорились, господин Посредник, — говорит она тихо. — Крыло в вашем распоряжении.

— Спасибо, княгиня.

— Елена, — поправляет она.

Княгиня смотрит на меня долго, потом откидывает голову на спинку дивана, прикрывает глаза и улыбается.

— Вы опасный человек, Артём.

— Я знаю.

Определяю себе комнату на втором этаже, крайнюю слева. Иномирцев размещаю в библиотеке — просторной, с высокими стеллажами и тремя диванами, на которых они растягиваются с явным облегчением.

Выхожу в коридор. Скорбенко стоит у окна, смотрит в сад, перекатывает в пальцах потухшую сигарету. Увидев меня, поднимает голову.

— Ну, Артём Андреич, — говорит негромко, — довёз я вас ещё раз. Теперь мне пора.

Смотрю на него, на трость, на автобус. Этот мужик, несмотря на свою хромоту, пока ни разу не подвёл. Когда я сказал, что надо подбросить монахов — согласился. Когда на складе увидел, кто под рясами на самом деле — панику не устроил. В Москву, куда я его позвал, возможно, с риском для его же шкуры, выехал без нытья. Вообще в целом не торгуется, не ноет, лишнего не спрашивает. Делает, что велят. С такой головой на плечах да со автобусом такой специфической наружности — это не водитель, это находка. Даже искать никого другого не хочется.

— Подожди, — останавливаю его. — Давай поговорим.

Он пожимает плечами.

— О чём говорить-то? Работа сделана, расчёт — на месте.

— Скорбенко, — беру его за плечо, поворачивая к себе, — скажи честно: у тебя там, в Воскресенске, дела хорошо идут?

Он молчит секунду, потом кривит губы.

— Да как идут… Ритуальная служба, сам понимаешь. Клиент не торопится. А в последнее время и вовсе… — он запинается, трёт щетину. — Народ боится. Режим этот, мать его, запугал всех так, что даже помирать боятся. Заказов, считай, нет ни хрена, автобус мой — единственный кормилец. Если он стоит на месте — я ноль.

— А семья? — спрашиваю. — Дети? Жена? Ждут тебя дома?

Скорбенко усмехается.

— Дети выросли. Разбежались. Сын в Питере, говорят, работает где-то на стройке, не звонит. Дочь замуж вышла, тоже уехала. А жена… — он вздыхает, смотрит в пол. — Жена ушла. Калека, говорит, денег нет, обуза. — Он поправляет штанину на правой ноге. — И не запил, не гулял, работал, дом держал. А оказался не нужен.

— Значит, дома тебя никто не ждёт, — констатирую спокойно. — И с работой так себе.

— Так себе, — повторяет он.

Я делаю паузу.

— Скорбенко, а ты понимаешь, чем мы тут вообще занимаемся? Не просто «пособники иномирцев», как по телевизору говорят. Мы воюем с режимом. С императором, который не человек. И с теми, кто с ним.

Он поднимает голову, смотрит на меня.

— И тебе, небось, нужен водитель, — догадывается.

— Мне нужен человек с машиной, который не боится. Которому некуда спешить. Которому плевать на патрульных — даже если они смотрят в глаза. И который умеет молчать, когда надо. — Я не спешу, даю возможность осмыслить. — Автобус свой ты чинишь, я думаю, сам. И, что тоже важно, ты не из наших, не аномал, у тебя нет дара, к тебе не будут цепляться по поводу магии. Для патрулей ты просто водила, который везёт покойников или процессию.

Скорбенко молчит, всё перебирает сигарету в пальцах. Смотрит на свой автобус в окне.

— А если меня повяжут? — тихо спрашивает. — Вместе с вами.

— Не повяжут, — отвечаю уверенно. — Я таких раскладов не допускаю. А если что — своих не бросаю.

Он хмыкает.

— Своих… Я с тобой всего вторые сутки.

— А кажется, что дольше, — усмехаюсь.

Он вздыхает глубоко, так, что плечи поднимаются.

— И что, жить я тут буду? В княжеских хоромах?

— Комнату я тебе уже присмотрел. — Киваю на дверь в конце коридора. — Не люкс, конечно, но кровать мягкая, вода горячая, между прочим, тоже есть. Не хуже, чем в гостинице, только без смены полотенец.

— И жрать дадут?

— Клавдия Петровна пироги печёт. Не пропадёшь. А работать будешь за деньги. Плюс бензин и ремонт я оплачиваю. Идёт?

Скорбенко молчит. Потом достаёт из кармана ключи, перекидывает с ладони на ладонь. Смотрит куда-то за моё плечо, будто там что-то важное. Потом засовывает ключи обратно.

— У тебя в багажнике ящик с инструментами, а на заднем сиденье — спальный мешок и дорожная сумка. Не на один рейс затарился. Значит, ты ещё до приезда знал, что можешь остаться.

Он качает головой.

— Проницательный ты, Артём Андреич… Ладно. Уговорил. Остаюсь. — Но если ты меня обманешь — я сам на тебя в ментовку заявлю. Скажу, что ты маг-нелегал. А их сейчас знаешь как ищут?

— Не обману, — отвечаю. — И не брошу.

Веду его в комнату — маленькую, с одним окном, но уютную. Он ставит трость у кровати, осматривается. Пружины под матрасом скрипят, когда он садится на край.

— Да уж, хоромы, — бормочет. — Ладно, сойдёт.

Садится, снимает шапку, кладёт на тумбочку.

— Ну и денёк. Обычно, чтобы устроиться в княжеский гараж, рекомендации нужны. А я уже новую работу нашёл, не выходя из автобуса. Прямо удача какая-то.

Я усмехаюсь, хлопаю его по плечу и выхожу.

Петров в своём стиле — не у себя дома, а уже развернул учёт: сидит на кухне с экономкой княгини — сухощавой женщиной в сером платье. Они сверяют цены на гречку.

— … у вас в прошлом месяце было на три рубля дешевле, — говорит Петров, водя пальцем по бумажке.

— Это было в прошлом месяце, — отрезает экономка. — Сейчас — почти что война, милостивый государь.

— Война? Где?

— Везде, где вы со своим начальником ни появляетесь.

Клавдия Петровна у плиты спорит с поваром — толстым, краснолицым, в белом колпаке.

— Месье, соль надо добавлять в конце, а не в начале! — возмущается он.

— А я говорю — в начале, чтобы пропиталось! — Клавдия Петровна стучит половником. — Ты свой суп вари, а я — свой.

Повар фыркает, снимает колпак и уходит в кладовую, бормоча что-то про «эту варварскую кухню». Клавдия Петровна смотрит ему вслед, потом на меня:

— Артём, с ним будет трудно. Но я его переупрямлю.

— Я не сомневаюсь.

Краг пытается помочь горничной передвинуть шкаф. Горничная — девица лет двадцати, пухлая, в нитях некоторый испуг. Краг берётся за шкаф, дёргает, отрывает ножку. Шкаф наклоняется. Горничная визжит. Краг подхватывает шкаф одной рукой, другую протягивает ей.

Она смотрит на его базальтовое лицо, потом на оторванную ножку, потом на меня. Я пожимаю плечами:

— Поставьте на несколько книг. Временно.

Мещерская, незаметно наблюдавшая из дверного проёма, закрывает лицо ладонями и уходит обратно в гостиную.

К вечеру Скорбенко зовёт меня во двор.

— Тут княгиня попросила, — указывает он на пристройку. — Двадцать ящиков с вином. Надо перетащить в погреб, пока морозы не ударили.

Смотрю на ящики, потом на крага, который тоже вышел следом. Тот молча берёт два под мышки и идёт к погребу.

— Соревнуемся? — спрашиваю, подхватывая первый ящик.

— Нет, — басит он. — Помогаю. Но можешь считать, что соревнуемся.

Я скидываю куртку и принимаюсь за работу. Чего не сделаешь для всяких гостеприимных княгинь. Краг делает вид, что не устаёт, но под конец замечаю, как в его нитях появляются ниточки усталости. Хотя сам он не подаёт виду.

Скорбенко курит в сторонке, комментирует:

— А ты, Артём, крепче, чем кажешься. Даром что маг.

— А то, — вытираю лоб рукавом. — Ручки-то — вот они.

Садимся на крыльцо, краг опускается рядом — так, что ступенька жалобно скрипит и проседает под его весом. Прямо как когда-то в нашем «Чёрном Воронке». Как, кстати, он там? Вряд ли хорошо. Но надо будет проведать местечко.

— Хорошо работал, человек, — говорит он, глядя в темноту.

— Ты тоже.

— Я всегда хорошо работаю. — он барабанит каменными пальцами по колену. — Твоя женщина, княгиня, она красивая. Глазами ест тебя. Я вижу.

— Она не моя женщина, — возражаю я.

— Как скажешь, — басит иномирец и, уходя, бросает: — Спать пора.

Ночью я почти не сплю. Мысли сегодня кружат, как мухи над банкой с вареньем: иномирцы на складе, иномирцы в библиотеке, где сейчас Гром, выдержат ли иномирцы в лесу, если их найдут. И главное — почему нас до сих пор не накрыли? Я, скорее всего, должен быть в розыске, а спокойно хожу по городу, торгуюсь на рынке, показываю ксивный паспорт. Проверяют, но как-то вяло. Ждут чего? Будто кто-то специально закрывает глаза. Или просто бардак в УНМА, а мы такие везучие? И ещё эта княгиня с её нитями, которые становятся розовыми, стоит ей только вдохнуть в мою сторону. А ещё я понятия не имею, что сейчас с Воронцовым, Новиковым, Ветровым. Живы ли, под арестом или уже в камерах. Где Лебедев-младший, который помогал, а потом исчез.

Решаю, что завтра же утром нужно вытрясти из Мещерской всё, что она знает о своих. Наверняка она в курсе. Потом позвоню Шереметеву. После встречусь со старым графом Апраксиным.

С этим раскладом проваливаюсь в сон — тяжелый, без сновидений.

Просыпаюсь от того, что кто-то настойчиво стучит в дверь.

— Вставай, командир, — голос Ирины приглушённый, но бодрый. — Княгиня ждёт тебя за завтраком, говорит, есть разговор. Серьёзный.