Рыжеусый уже подносит телефон к уху. Я вижу нить его намерения — толстую, оранжевую, тянется от пальцев к аппарату.

«Подмена договора». Меняю условие. «Не звонить. Сказать: показалось. Выпить чаю и забыть».

Нить дёргается, перекручивается, оранжевое сменяется серым.

— Показалось, — бормочет рыжеусый, убирая трубку. — Нервы.

— Ты чего? — хмурится второй.

— Да ерунда. Пошли лучше по пиву…

Они отворачиваются и уходят, более не оглядываясь.

Ирина выдыхает.

— Ты… их…

— Всего лишь попросил передумать. — Пожимаю плечами.

Ориентировки. На меня. Уже запустили.

Только что диву давался — ни одного плаката с моей физиономией, хоть бы кто опознал. Ан нет, вон оно как. У простых мужиков в телефонах моя рожа уже есть. Белов, значит, не дремлет, и это, чёрт возьми, даже приятно — хоть кто-то делает свою работу.

Но «Подмена договора» в масштабах всей Империи не прокатит. Мне не заставить каждого встречного, кто увидит мою физиономию, забыть её. Ни мощности Дара на такой объём, ни социального эфира вокруг, чтобы подпитываться. Да и гарантий нет, что, встреться я с этими же мужиками через час, они не узнают меня снова и снова не схватятся за телефон. Память-то я не стираю, только намерение в моменте подменил.

Так что да, метод рабочий, но в локальном формате.

А чтобы свергнуть императора и спасти империю, двух мужиков с их «Империалом» и ориентировкой в телефоне маловато будет.

Получаем, наконец, два чая в пластиковых стаканах, отдаю один Ирине. Она пьёт осторожно, обжигается, дует.

Пауэрбанк, хоть и только с прилавка, но заряжен более, чем наполовину. Подключаю свой телефон, заодно набираю Лену.

Гудок. Ещё гудок. Третий.

Гудки это уже в целом неплохо, это лучше чем тишина, к которой я почти привык, лучше, чем когда связь обрывается или когда абонент временно недоступен.

Пятый. Шестой.

— Алло? — слышу внезапно. Голос сонный, хриплый, но я узнаю его.

У аж что-то ёкает меня внутри, я даже смотрю на экран — не показалось ли?

— Лена, это я.

— Артём⁈ — Она выдыхает так, что динамик хрипит. — Ты живой! Я всех потеряла! Связи нет, Гром молчит, Ирина…

Ирина, услышав своё имя, подскакивает, вырывает у меня трубку:

— Ленка! Ты где? Мы тут в лесу… Артём меня из дерева вытащил, представляешь? Из дуба! — Она смеётся и плачет одновременно.

Я не мешаю. Пусть выговорится. Лена что-то отвечает, я забираю телефон обратно.

— Ирина со мной, — говорю. — Цела, только в дереве успела побывать. Как сама?

Лена понижает голос:

— В Питере. У одной знакомой из прошлой жизни, пустила переночевать. Артём, тут патрули на каждом углу. Проверяют документы — всех подряд шмонают. А по телевизору круглосуточно твердят про «Великий день единства». Через две недели на Красной площади.

Да уж, плакаты мы уже видели.

— Знаю. Что ещё?

— Есть свежие указы. Император создаёт сеть лагерей для «перемещённых лиц». Это про иномирцев, Артём. Их ловят по всей области.

Прикидываю. Собрать иномирцев в одном месте — рискованно, это армия, если организуются. Значит, у императора есть способ их подавлять. Для чего? Рабы, опыты? Хрен его знает. Но факт: раньше убивали, теперь ловят живьём. Это неспроста.

— Значит, теперь не просто стреляют при встрече, а собирают партиями. — Я оглядываюсь на плакат с улыбающимся парнем. — Для аномалов — плакаты, для иномирцев — облавы и лагеря. Два фронта.

— Согласна, дичь полная. И что будем делать?

— Первое: найди остальных. Грома, Петровых — всех. По любым каналам, через клиентов «Кодекса», через кого угодно. Собери команду заново.

— Поняла.

— Второе: собирай информацию. Что говорят о новых указах, о перемещениях войск, о лагерях. Всё, что касается иномирцев и аномалов.

— Хорошо. А ты?

Отвожу взгляд в сторону. Рынок пустеет, бабульки собирают огурцы, продавец техники уже зевнул три раза подряд.

— Я пока здесь, в лесу. Тоже ищем союзников. Держись.

— И ты. — Она замолкает, потом добавляет: — Артём, будь осторожнее.

— Передай привет питерским разводным мостам.

Разговор прерывается «сам». Смотрю на экран — связь пропала. Но мы успели.

Ирина смотрит на меня.

— Лена в Питере, всё хорошо. — Убираю телефон. — А вот Иномирцев теперь ловят и собирают. И если это не пресечь, появится ещё одна сеть, помимо нашей подпольной — сеть этих лагерей.

— Тогда наш лагерь в опасности.

— Пока никто, кроме грибников, надеюсь, не знает, где он. Но узнают и другие, если жителя лагеря не будут осторожны. И если мы к чертям не вырежем этот режим вместе с его основателями, и чем быстрее, тем лучше.

Она смотрит в сторону рынка — тот начинает редеть. Что, впрочем, объяснимо — Солнце перевалило за полдень. В подобных городках на рынках это уже считай как будто вечер.

— Нам ещё за продуктами. — напоминаю Ирине, которая после звонка стала чересчур задумчивой. — Но сначала пойдём поедим. Я видел закусочную при гостинице.

Прямо у входа в закусочную стоит автобус. Старый, видавший виды — краска облезла, на боку траурная надпись «РИТУАЛ», и под ней — чей-то номер телефона, написанный баллончиком, поверх закрашенный другой краской. Рядом с автобусом патрульная «Нива» с включённой мигалкой, мигает тускло, как умирающий светляк.

Двое в форме тыкают артефакт-детектором в днище автобуса. Детектор пищит, не слишком громко, скорее показывает нормальный уровень магического фона. Водитель стоит в стороне, опираясь на трость. Лицо заросшее, щетинистое, глаза усталые и по правде сказать, злые.

— Я вам объясняю — это штатное охлаждающее оборудование на артефактах, — хрипит он, — автобус для перевозки… — он сплёвывает — сами знаете кого — таких как вы, только мёртвых. Все документы есть.

Но патрульные не слушают и, кажется, собираются начать обдирать обивку в салоне, чтобы что-нибудь там найти. Подхожу ближе, встаю между ними.

— Гражданин, не мешайте работе, — говорит мне один из проверяющих, при этом не глядя на меня. — Или у вас есть что сказать?

— Есть, — отвечаю просто. — Можете сворачиваться. Объект чист.

Оба поднимают головы. Лысый с татуировкой отводит детектор, щурится:

— А вы кто?

Достаю паспорт, разворачиваю перед его носом:

— Маг-аналитик Связев, служба контроля социальных связей. У меня к водителю вопросы по договору перевозки. Ваша проверка закончена.

Нити патрульных — серая скука. От моей наглости вспыхивает оранжевая — раздражение, за ней жёлтая — злость, и следом красная. Пора действовать.

Использую «Подмену договора». Нахожу нить-связь: «Я, как патрульный, обязан досмотреть автобус согласно распоряжению № 304». И меняю один пункт. «Досматривать не нужно. Нужно доложить о чистоте и убыть на следующий пост».

— Вы уже всё проверили, — говорю спокойно, даже нарочито скучающе. — Ничего подозрительного. Можете быть свободны. У вас там, кстати, через квартал «Газель» с хлебом стоит, проверьте лучше её. Водитель подозрительный.

Амулет у патрульного гаснет — фиолетовое свечение сжимается в точку и пропадает.

— Точно… мы всё проверили, — бормочет он. — Ничего нет.

Другой хлопает детектором по ладони, прибор издаёт короткий писк и замолкает. Забираются в «Ниву», двигатель чихает раз-другой и заводится. Господа уезжают, без спора, без драки.

Водитель автобуса стоит, смотрит на меня. В руках — трость, чёрная, с потёртой ручкой. Опирается на неё так, будто готов не только на неё опираться, но и ударить, если приспичит.

— Ты кто такой? — кашляет он.

— Тот, кто только что спас тебя от штрафа тысяч в пятьдесят и, возможно, ареста. — Киваю на его ногу. — Что с ней?

— Старая травма. Производственная. — Он плюёт в сторону, метко — прямо в лужу. — Пресс упал. Дробление костей. Теперь на ритуальных автобусах гробы вожу. Раньше на заводе работал наладчиком, двадцать пять лет. А теперь — «Ритуал», покойники и свежие венки. Скорбенко моя фамилия.

— Слушай, Скорбенко. Ногу твою, конечно, жаль. Но мне нужен автобус. Для закрытой религиозной общины в лесу. Люди тихие, не курят, не пьют. Водитель тоже нужен в комплекте. Заплачу.

Он хмыкает, скрежещет зубами.

— Это чё, баптистов везти? Или свидетелей, ну, тех самых?

— Типа того.

Ирина встаёт рядом. Скорбенко переводит вопросительный взгляд с неё на меня.

— Это моя помощница. Она тоже из общины.

Ирина молчит, смотрит на него с лёгкой улыбкой.

— Ладно, — говорит он. — А чего вы в лесу-то? Храм, что ли, строите?

— Ближе к природе, — отвечаю. — Не суть. Вот задаток.

Достаю из кармана двадцать тысяч, протягиваю.

Скорбенко смотрит на деньги, потом на меня. Нити его дёргаются — жадность борется с недоверием. Жадность в итоге побеждает.

Он берёт купюры, пересчитывает, складывает во внутренний карман своей невообразимо старой куртки, такой же, наверное, древней, как автобус.

— Потом ещё столько же после первого рейса. И по договорённости дальше.

— Тачка моя, — предупреждает он. — Бензин ваш. И если что — я не в курсе. Вы меня не видели.

— Договорились.

Протягиваю руку. Он жмёт — широкой, мозолистой, с коричневыми пятнами, пальцы сильные, не трясутся.

— Когда выезд?

— Как скажу. Предварительно завтра утром. Будь на связи. — Даю ему номер. — Лишний раз не звони, я сам свяжусь.

Скорбенко суёт телефон в карман. Опираясь на трость, обходит автобус, проверяет шины — трогает мыском ботинка, оценивает давление. На заднем колесе что-то находит, похоже на гвоздь, чертыхается, выдёргивает.

— Завтра вечером подъезжай к лесу за восточным объездом. Увидишь просёлок, сверни на него, через три километра будет поляна. Я пришлю координаты перед выездом.

Скорбенко кивает, залезает в автобус. Двигатель рявкает, выпускает клуб едкого чёрного дыма. «Ритуал» вздрагивает, дёргается и уползает, ныряя за угол хлебозавода.

Ирина смотрит вслед автобусу.

— Он надёжный?

— Водитель или автобус? — усмехаюсь я. — Водитель — пока да. Таким, как он, заработать только в охотку, и он здешний, накосячит, все будут пальцем показывать.

Заходим, наконец, в закусочную. Пластмассовые столики, клеёнка в клеточку, запахи дешёвого кофе и табачного дыма — вот и вся закусочная, хоть и для такого городка более чем органично. Даже здесь над входом повесили портрет Императора, и опять с круглыми зрачками, но я всё равно морщусь от вопиющего лицемерия. На стене, чтоб уж наверняка, плакат «Мы за чистое будущее!» с перечёркнутым иномирцем.

Официантка — женщина лет пятидесяти, почти не улыбается, под стать местечку. Хорошо, что вообще подошла.

— Две порции пюре с котлетой, — заказываю.

— Мяса нет, — сообщает она равнодушно, даже не извинившись.

Я переглядываюсь с Ириной.

— Тогда просто пюре. И борщ без мяса есть?

— Есть.

— Две тарелки борща и две порции пюре. И морс. — Отдаю меню.

Официантка уходит. Ирина наклоняется ко мне, понижая голос:

— Мясо закончилось? Это что, дефицит?

— Или к празднику придерживают. Или цены у поставщиков поднялись. — Пожимаю плечами. — Или иномирцы по лесам всю живность употребили.

Ждём. В зале никого, кроме нас и двух мужиков в углу, которые молча пьют кофе и смотрят в телефоны.

Через пять минут входят двое. Форма УНМА, офицерские погоны. Один повыше, с бритым затылком и такими синими тенями под глазами, будто их нарисовали углём. Кожа землистая, на скулах красные прожилки — похоже, не столько не спал, сколько перестал за собой следить. Второй пониже, круглый, с красным лицом — этакий любитель выпить, хоть сейчас и трезв.

Заказывают кофе и коньяк. В жёлтых нитях — возбуждение, болтливость. Каждому из них чешется друг перед другом выговориться.

— … честно, я сам не понял, — говорит высокий, подливая коньяк в кофе. — Нам сказали: две недели, Красная площадь, «грандиозное шоу», мать его. Император лично будет открывать.

— И что за шоу? — Красномордый жуёт пирожок.

— Не знаю. Сказали — единство рас, мощь империи, все дела. Но говорили что-то и про артефакты. Я хрен его знает. Может, разломы закроют навсегда?

Высокий понижает голос:

— Да я тоже разной хрени слышал. Белов там что-то из Кремля не вылезает третью неделю. Что-то там настраивает. Аж в подвалы спускается.

— В эти, лаборатории что ли? — Красномордый проглатывает пирожок, свистит. — Да из него учёный, как… из меня.

— Что за лаборатории?

— А ты басни эти не слышал разве? Типа там лаборатории были, ещё при старом императоре, и до него.

Красномордый оглядывается, замечает нас, замолкает. Высокий пихает его локтем.

— Надеюсь, нам за это хоть премию дадут, — говорит уже тише. — Месяц ходить в патрулировании… честно, задолбало. Вчера пятьдесят километров отмахал по лесам. Кого мы там ищем? Ах да, наверное грибы.

— Тихо ты, — высокий оглядывается снова.

— Да чё тихо! Нет там этих долбаных иномирцев, только бабки с грибами.

Они допивают, расплачиваются, уходят. Красномордый на прощание бросает взгляд на Ирину, но ничего не говорит.

Ирина выдыхает:

— То, о чём ты говорил? Иномирцев ловят?

— Ещё не ловят, ищут, — поправляю. — Но не нашли. Пока.

— А что за шоу?

— А здесь и у меня вопросы. Мы должны узнать.

Протягиваю официантке купюры, та принимает, долго ищет сдачу в фартуке, чешет затылок. Скоро, наконец, выходим на улицу.

— Пойдём отсюда, — говорю. — Нам пора в лагерь, собирать наших друзей в путь-дорогу до Москвы.

У блокпоста на выезде уже другой патруль — также двое в форме, неизменно курят у неизменной «Нивы», лениво провожают взглядом редких прохожих. Проверяют выборочно, нас не трогают.

Прежним путём возвращаемся в лес, к вечеру мы уже в лагере. Костер вовсю горит, иномирцы сидят вокруг, кто-то чинит оружие, кто-то спит.

Старый скиталец встречает у входа.

— Всё? — коротко спрашивает он.

— Всё. — Отдаю ему батарейки и пакеты с продуктами, а также мешочек с камнями. — Не пригодились. Оставь себе.

Он смотрит долго и с неподдельным удивлением. Батарейки и камни прячет в карман куртки «Адидас».

— Ты завтра уходишь?

— Уходим. Часть твоих — с нами.

Он молчит. Потом разворачивается и так же молча уходит к костру.

Ирина смотрит ему вслед.

— Тяжёлый он какой-то.

— Возраст, — поясняю я и осекаюсь: Арателем в прошлом моем мире я прожил двести пятьдесят семь лет, неужто тоже со стороны был таким же душнилой? — Мы не знаем, какую жизнь он прожил. Может быть, он многое потерял.

Возвращаемся в домик. Выкладываю нашу часть продуктов на стол — по сути та же гречка, тушёнка, хлеб, соль. Завтра на резервный случай заберём что-нибудь из этого с собой.

— Ты спи, — говорю Ирине. — Завтра рано встаём.

Она опускает веки и уходит. Я ложусь на свои нары.

Пробую набрать Грома — тишина. Петрова — то же самое.

Засыпаю под голоса иномирцев снаружи у костра — гортанные, низкие, похожие на треск камней.

Просыпаюсь, когда снаружи ещё не рассвело, но в окно уже пробивается серый свет — то самое первое утреннее просветление после ночи. Ирина в маленькой комнате возится, слышно, как скрипят доски.

— Подъём, Ирина, — говорю я в стенку. — Через час выезжаем. Не проспи. — пока связь ловит, пишу сообщение Скорбенко, чтоб прибыл и делаю контрольный звонок, чтобы разбудить, если спит.

Ирина громко вздыхает. Потом я слышу, как она переворачивается на другой бок, и говорит непривычным мне голосом — низким, вкрадчивым, почти мурлыкающим:

— Командир, ну может, повременим с этой Москвой? А? Ну его. Полежим ещё немного, разомнёмся с утречка… Я тут нашла удобное положение, мне кажется, тебе бы понравилось.

Я замираю. Что-то в её интонации заставляет меня слегонца удивиться. Дамочка Ирина никогда так со мной не разговаривала. Ни даже близко к тому, ни даже в шутку, всяко, но без этого кошачьего голоса. По делу — да, с иронией — тоже бывало, но чтобы вот так…

— Ирина, — говорю я, — Ты в порядке? Точно не ударялась о дерево, когда в нём сидела?

Она мягко усмехается:

— Ну что? Только представь: ты не бегаешь по рынкам, не разрываешь нити, а лежишь и никого не спасаешь. Хотя бы час. И я рядом. Греем друг друга. Без твоего вечного «не до этого».

Я не успеваю ответить. Слышу скрип кровати, потом тихие шаги. Дверь скрипит.

Ирина стоит на пороге. Волосы растрёпаны, лямка бюстгальтера сползла с плеча, в глазах — решимость. Смотрит на меня, не мигая.

— Командир, — говорит она тихо. — Я готова к твоим командам. Любым.