К вечеру я проштудировал практически весь планшет, но больше не нашел ничего этакого. В голове непрерывно крутится один и тот же вопрос: как заставить людей увидеть правду, прежде чем её навсегда закроют железным занавесом имперской пропаганды? Ответ прост — перекрыть её своей пропагандой.

Звоню Апраксину. Граф отвечает после десятого гудка. Говорит устало, даже сонно, будто я его разбудил.

— Слушаю, Серпов.

— Мне нужны люди, — говорю с ходу. — Блогеры, журналисты, публицисты — любые, у кого есть аудитория. Те, кто не лижет сапоги императору.

Граф молчит, переваривает. Слышу, как он зажигает спичку, потом делает затяжку — медленно, словно смакует. В этом плане он прикольный — Апраксин всегда курит так, будто каждая сигарета — последняя, и он хочет получить от неё максимум.

— Есть такие, — произносит он наконец. — Но они сейчас сидят тише воды ниже травы. После того как закрыли «Новую газету» и посадили двух оппозиционных депутатов прямо в студии во время прямого эфира, у всех пропало желание геройствовать.

— У меня есть материал, который заставит их привстать в полный рост.

— Что за материал?

— Много материала. И то видео с тепловизором. Император на нём — холодный, как асфальт в январе. И документы из канцелярии, включая сценарий ритуала на Красной площади. В общем, много интересного.

Снова пауза. Длиннее, чем в прошлый раз. Апраксин, судя по звукам, то ли поправляет подушку, то ли перекладывает телефон к другому уху.

— Ты понимаешь, что если это всплывёт, за тобой приедут в следующую минуту? — спрашивает он. — Не полиция, не УНМА. Белов. Лично.

— Понимаю.

— И всё равно хочешь?

— Естественно.

Он вздыхает разочарованно и уважительно одновременно, будто он отставной офицер, который смотрит на молодого дурака, идущего в атаку с одной гранатой против танка.

— Ладно, — говорит он. — У меня есть трое. Первый — Илья Баранов, бывший журналист «Ведомостей». Сейчас ведёт ютуб-канал про историю Российской Империи, но ему заблокировали монетизацию после того, как он выпустил ролик о коррупции в УНМА. У него сто двадцать тысяч подписчиков, и они его любят.

— Второй?

— Мария Соболева, публицист. У неё телеграм-канал на пятьдесят тысяч. До этого работала в «Советнике», но уволилась, когда их главный редактор поехал на поклон к императору с чемоданом компромата. Она злая, умная и ничего не боится — кроме, может быть, пауков.

— Третий?

— Алексей Горин. Был пресс-секретарём у Волковой до её опалы. Парень толковый, но после того как княгиню задвинули, его выперли с волчьим билетом. Теперь сидит без работы, пытается подрабатывать копирайтингом, но заказы дохлые.

Я записываю имена на бумажке.

— Давай я тебе завтра днём, часиков в двенадцать, их пригоню, пообщаетесь. Пусть это будет… Пусть это будет, скажем, кофейня «Арабика» на Пятницкой. — Он диктует адрес, я фиксирую. — Но смотри, Серпов: они боятся. Не дави на них слишком сильно. И не показывай всё сразу — информацию давай по чуть-чуть.

Сто двадцать тысяч там, пятьдесят здесь… В сумме не фонтан. Но если они выложат одновременно, а потом пойдут репосты, может, и залетит. Главное — чтобы тема была взрывной. А она взрывная.

— Спасибо, граф.

— Не благодари, — он отключается.

Следующим утром я просыпаюсь в семь, хотя будильник не ставил. В голове шумит от напряжения. Умываюсь ледяной водой, бреюсь. Клавдия Петровна, когда я спускаюсь на кухню, окидывает меня взглядом, поджимает губы, ставит передо мной тарелку с кашей и кружку кофе.

— Побрейся, — говорит она, хотя я уже побрился.

— Побрился.

— Плохо побрился.

Я трогаю подбородок — гладкий, но спор с Клавдией Петровной — дело неблагодарное. Ем молча, жую овсянку, смотрю в окно на снег.

В полдень уже захожу в «Арабику». Кофейня маленькая, прячется во дворах между старыми зданиями, где когда-то были доходные дома, а теперь — офисы и стоматологии. Внутри пахнет жареными зёрнами, молоком и выпечкой. Я сажусь за дальний столик, заказываю двойной эспрессо и раскладываю планшет.

Они приходят по одному. Первым появляется Баранов — мужчина лет сорока, в очках в тонкой оправе, с аккуратной бородкой. На нём тёмно-синее пальто, недорогое, но опрятное. Под мышкой — старый кожаный портфель, потёртый на углах. Он оглядывается, замечает меня, подходит.

Садится, снимает пальто, вешает на спинку стула. Заказывает американо, достаёт из портфеля блокнот.

Через три минуты входит Соболева. У неё рыжие волосы, короткая стрижка, чёрная куртка-косуха поверх толстого вязаного свитера. На плече — рюкзак, заляпанный краской, будто недавно она приложилась к окрашенному забору либо скамейке. Она садится напротив Баранова, смотрит на меня изучающе, ничего не говорит, ждёт.

Горин появляется последним, спустя пять минут. Молодой парень, лет двадцати пяти, в старом пиджаке, из-под которого выглядывает футболка с надписью «Свободу слову». Он шумно дышит, будто бежал, рассыпается в извинениях, садится рядом с Соболевой.

— Все в сборе? — спрашиваю, оглядывая их.

— Все, — кивает Баранов. — Кто вы и зачем мы здесь?

Я выдерживаю паузу, пью кофе. Эспрессо горький, и вдобавок обжигает язык. Отодвигаю планшет так, чтобы всем было видно.

— Я тот, у кого есть информация, которую вы захотите опубликовать, — говорю спокойно. — И тот, кто не может сделать это сам, потому что меня убьют раньше, чем я нажму на «отправить».

Рыжая усмехается.

— А нас не убьют? — уточняет она максимально буднично.

— Вас тоже, если не будете осторожны. — Я обвожу их взглядом. — Но сейчас у вас есть выбор: развернуться и уйти — и я найду других. Или остаться, получить материал, и после этого ваши каналы взлетят на полмиллиона просмотров, а вы станете врагами империи номер один.

— У меня уже полмиллиона было до блокировки, — замечает Баранов.

— Было. А будет снова.

Горин молчит, вертит в руках ложечку. Желваки у него играют — не согрелся после улицы, а может уже напрягся, представив всё то, что я описываю.

— Показывайте, — говорит он.

Я открываю нужную папку. Первое — видео с тепловизором. Дрон летит вдоль императорского дворца, камера наводится на балкон второго этажа. На нём стоит император. На правой половине экрана — тепловизор. Инфракрасное излучение почти отсутствует, температура тела сливается с температурой фона. Дыхания не видно. Затем тепловой профиль скачкообразно меняется: секунду он холодный, как камень, следующую — горячий, как печь. Запись обрывается.

— Это монтаж? — Баранов придвигается ближе, близоруко щурится, надевает очки.

— Не монтаж, — отвечаю. — Тепловизор военной разработки. Снимали во время ночного патруля над Кремлём.

— А где вы это взяли?

— Не спрашивайте.

Затем открываю сценарий ритуала, отснятые техником Волковой листы. Соболева читает вслух, понизив голос, чтобы не привлекать внимание других посетителей:

— «Сопутствующие мероприятия. Открытие стабильного канала в точке Б-17… переброска резервов… синхронизация по времени с публичной акцией…» — она поднимает голову, смотрит на меня. — Что такое «точка Б-17»?

— Некая точка, где откроется портал для четвёртой расы, — отвечаю. — А, вы, наверное, не знаете, кто это такие? В общем, сначала они открывают небольшой разлом на площади, выпускают пару-тройку тварей. Император героически тварей побеждает и закрывает разлом. Все радуются, чествуют владыку. А где-то, пока все смотрят на представление, начинает работать портал. Оттуда заходят уже не твари, а… разумные иномирцы из их племени. Дальше — постепенная подмена. Людей снимают с должностей в полиции, армии, администрации и заменяют своими.

— Это фантастика, — Горин качает головой. — С таким выступить — репутацию похоронить.

— Репутация у вас уже была похоронена, в каком-то смысле, — усмехаюсь я. — Теперь есть шанс воскреснуть.

— А если эти бумаги — подстава? — Соболева придвигает планшет к себе. — Нас подставят, мы вылетим с треском, а вы уйдёте в тень.

— Я и так в тени, — пожимаю плечами. — Если выложите это одновременно на трёх каналах, никто вас не заткнёт. Слишком большой резонанс.

— Но у нас подписноты суммарно даже не миллион, — качает головой Соболева.

— А репосты? Темы с императором и разломами это тренд, залетит мама не горюй. Завирусится моментально.

— Допустим, — Баранов щурится. — Но как нам быть уверенными, что это не фейк?

— Никак, — отвечаю. — Это риск. Я беру его на себя. Вы берёте на себя публикацию. Если боитесь — уходите.

— А если это провокация? — Соболева не унимается.

— Тогда вы просто сливаете фейк, а я иду под суд. — улыбаюсь я. — Но вы не сливаете, и я не иду. Просто публикуете то, что вам дали. Доказывать, что это фейк, будет Империя. Если у них получится — вам не привыкать. Если нет — вы станете героями дня — теми, кто разоблачил заговор. Тоже неплохо.

Баранов снова листает документ, останавливается на середине.

— Даты, координаты, кодовые имена… — бормочет. — Это не с потолка взято. — Он поднимает глаза. — Откуда, если не секрет, у вас это?

— Секрет, — говорю. — Но вам не обязательно знать источник. Достаточно того, что это есть.

Баранов с Соболевой переглядываются, потом оба смотрят на Горина. Парень сжимает кулаки, разжимает, кладёт руки на стол.

— Я в деле, — говорит он. — Моя бывшая начальница уничтожена не за дело, а за то, что отказалась плясать под дудку Белова. Она заслужила, чтобы правда вышла наружу.

— Я тоже, — присоединяется Соболева, и её нити становятся ярко-жёлтыми — решимость. — Но я ещё подумаю, публиковать ли это под своим именем. Может быть сделаю рассылку как-то по-другому, иначе.

— Хорошо, — киваю.

Баранов снимает очки, протирает, надевает обратно, потом снова снимает.

— Мне нужно время на монтаж. Завтра к вечеру смогу выложить.

— У вас нет завтрашнего вечера, — отвечаю. — Нужно сегодня. К полуночи.

— Почему так срочно?

— Потому что через пять дней концерт. — Я убираю планшет. — Если мы не запустим информацию сейчас, она утонет в шуме. Император откроет портал, покажет чудо, и никто уже не сможет доказать, что это чудо фальшивое.

Баранов смотрит на часы, косится на Соболеву. Она кивает.

— Ладно, — говорит он. — Давайте файлы. Можем работать хоть здесь, в кофейне. Только кофе за ваш счёт.

Я отдаю каждому по заготовленной флешке и осекаюсь. Идея работать тут же, в кафе, так себе. Слишком людно, слишком заметно. А если отпустить их по домам, кто-нибудь из них может выйти сейчас за дверь и не дойти до дома — флешки отберут, компроматы утекут неизвестно куда. Я всё ещё могу лишь догадываться о масштабах слежки за мной и моими спутниками со стороны Белова и его ушлёпков.

— Так не пойдёт, — качаю головой. — Едем ко мне на базу.

— Куда? — Баранов поднимает бровь.

— Туда, где без соседей и без лишних глаз. Там и поработаете.

Звоню Шереметеву. Барон не заставляет себя долго ждать:

— Слушаю.

— Вам привет, барон. Нужна ещё одна жилплощадь. Сегодня. Часов до шести-семи.

— Та, что вы просили, ещё не готова. Ремонт, — ворчит он.

— Не нужна готовая. Нужна пустая, чтобы никто не мешал. И чтобы рядом не паслись.

Шереметев вздыхает, что-то ищет в бумажках, потом называет адрес. Я записываю в телефон.

— Код от калитки тот же, что в прошлый раз? — уточняю.

— Тот же. Дом не эксплуатировали.

— Благодарю.

Кладу трубку, разворачиваюсь к компании.

— Всё, уходим. За мной.

Такси ловим у выхода. Дорога короткая — минут двадцать, не больше. Район оказывается из тех, где время застыло лет тридцать назад. Ни тебе новостроек, ни клубных домов — только облупившиеся особнячки с мезонинами и липы вдоль тротуаров. Вроде и центр не центр, и спальником не назовёшь. Тихая заводь.

Калитка железная, крашеная в невнятный серо-зелёный. Набираю код — замок щёлкает. Дом одноэтажный, кирпичный, с плоской крышей и широкими окнами. Внутри пахнет пылью и сухой древесиной.

— Проходите. — Я включаю свет.

Гостиная просторная, с камином, диванами и большим обеденным столом. В комнатах — кровати, тумбочки, пустые шкафы.

— Располагайтесь. Кто где хочет. Только не шумите, соседей нет, но привыкать к громким крикам не будем.

Баранов сразу занимает комнату справа от входа — там стол, розетка, окно выходит во двор. Соболева выбирает спальню в конце коридора, чтобы никто не мешал. Горин остаётся в гостиной, на диване, разложив ноутбук на журнальном столике.

— Встречаемся здесь же в шесть, — объявляю я. — У меня дела. Если что — звоните.

Они молча кивают, каждый уже уткнулся в свой экран.

Я выхожу, закрываю калитку. До обозначенного времени брожу по дворам, заглядываю в книжный, покупаю газету — обязательно с портретом императора и анонсом шоу. Смотрю на его улыбку и думаю: как же быстро всё меняется.

К шести возвращаюсь. В доме тихо.

— Есть что? — спрашиваю, проходя в гостиную.

Баранов сидит за ноутбуком, наушники на шее, поднимает голову.

— У меня готово для ютуба. — Разворачивает экран. — Я в кадре, читаю текст, параллельно показываю нарезку с тепловизором. Лицо не прячу — отвечаю за свои слова.

Соболева выходит из своей комнаты с телефоном в руке.

— Для телеграм-каналов сделала. Тридцать секунд, динамично: кадры тепловизора, цитаты из документа, текст поверх. Без долгих объяснений.

Горин откладывает планшет.

— А это для западных СМИ. Только факты, без наших имён и ссылок. Пусть сами ищут, если захотят.

Я просматриваю всё. Проверяю, чтобы нигде не проскочило лишнего.

— Запускайте.

Баранов нажимает «опубликовать». Соболева копирует текст в телеграм. Горин отправляет письма в четыре редакции на Западе.

— Теперь ждём, — говорит Баранов, закрывая ноутбук.

* * *

Через сутки у первого видео — пятьсот тысяч просмотров. У второго — триста. Телеграм-канал Соболевой подскакивает до двухсот тысяч подписчиков.

— Растёт, — констатирует Гром, хрустя огурцом, когда я показываю ему цифры за завтраком.

— Растёт, — соглашаюсь я. — Но этого мало.

— Что ещё? — он допивает чай, ставит кружку.

— Нужно, чтобы те, кто не сидит в интернете, тоже увидели. Бабушки у подъездов, продавцы на рынках, охранники в ТЦ. Для этого — расклейка.

— Есть у меня пара человек из старых времён. Бывшие охранники, один даже в типографии работал. Не маги, но руки есть, уши тоже. Лишних вопросов задавать не будут.

Леонид, который в этот момент пытается поймать вилкой плавающий в тарелке кусок картошки, поднимает голову.

— Я тоже могу обзвонить. У меня остались контакты среди курьеров и кладовщиков со времён, когда я по Москве бегал. Народ надёжный, хотя и не без греха.

— Действуйте, — говорю. — Время поджимает.

Они расходятся, обзванивают своих. К вечеру у Грома готова сеть из семи человек, у Леонида — ещё пятеро. Все вроде как свои, проверенные, нелояльные.

Быстро готовимся. Утром, за два дня до праздника, на скорую руку стряпаем макет: QR-код, ведущий на ссылку с видео с тепловизором, и разные надписи крупными буквами, например — «Император — не человек? Сканируй и смотри». Петров отправляет в типографию, которую обозначил как тоже нелояльную. Через пару часов оттуда принимаем доставку.

По всем столам во всех комнатах особняка Мещерской — стопки самоклеящихся объявлений. Креативно! «Тепловизор не врёт. Документы из канцелярии. Смотри до того, как их удалят».

Я объясняю задачу Грому и Леониду, как старшим над их бригадами:

— Пусть клеят на столбах, остановках, подъездах, заборах. Там, где много глаз. Где не сорвут в первый же час.

— А на воротах особняков? — спрашивает один из курьеров, коренастый мужик с татуировкой на руке, когда приехал за своей партией объявлений.

— На ваше усмотрение, — отвечаю. — Но осторожно.

Так они и заезжают по одному в течение ещё пары часов и расходятся по городу. Я решаю пронаблюдать лично. Прохожу от «Парка культуры» до «Смоленской», смотрю, как на столбах и стенах появляются белые квадратики. Выглядит довольно заметно, высоту ребята учитывают, чтобы большинство могло отсканировать, сфотографировать.

Клавдия Петровна, вернувшись из булочной, плюхает на кухонный стол батон и чёрный хлеб, смотрит на меня.

— Ваши листовки везде, — говорит она, поправляя платок. — На каждом столбе. Даже на церкви. Даже на заборе у Мещерской.

— Это хорошо, — замечаю я, отламывая кусок хлеба, и кусок застревает в горле: как раз заходит Мещерская.

В кулаке сжимает сложенный листок. На щеках румянец — и мне кажется, что это вряд ли от мороза, а скорее от возмущения.