Я не знаю почему, но в тот момент я решила промолчать про ночные сообщения.

Мне совершенно не хотелось настраивать Марка против его же сестры, пусть и сводной. Все-таки они семья, у них одни родители на двоих, и он сам это прекрасно понимает, раз терпит ее выходки ради спокойствия отца. А если я сейчас начну жаловаться и показывать эти угрозы, получается, я стану тем клином, который окончательно разрушит их сложный семейный мир? Нет. Сейчас точно не время для чужих драм.

— Всё в порядке. Просто очень переживаю за папу, — уклончиво, но честно ответила я, пряча телефон обратно в сумку.

И это была чистая правда. Сейчас меня волновало только его состояние. Со всеми остальными проблемами, угрозами и ненормальными блондинками можно разобраться потом.

Я обессиленно откинулась на спинку мягкого кожаного кресла и прикрыла отяжелевшие веки. Напряжение последних часов давало о себе знать. Сквозь накатившую, вязкую дрему я вдруг почувствовала, как большая, теплая ладонь Марка осторожно, почти невесомо коснулась моих волос, мягко погладив по голове. Но я не стала открывать глаза. Пусть это будет просто сном.

До больницы мы добрались удивительно быстро.

Когда внедорожник плавно затормозил у освещенного крыльца приемного покоя, я повернулась к Марку.

— Марк Васильевич... спасибо вам огромное. Я пойду. Вы можете не ждать, я заночую у мамы, если что… Не хочу маму нервировать лишний раз…

Я просто не знала, как буду объяснять маме, почему меня до больницы в области привез на личной машине генеральный директор.

Марк понимающе кивнул, его лицо оставалось серьезным и непроницаемым.

— Иди. Я буду ждать здесь столько, сколько потребуется. Если что-то нужно — звони сразу же.

Я выскочила из машины и побежала ко входу. В нос тут же ударил специфический, тревожный запах медикаментов и хлорки. На главном посту дежурная медсестра, сверившись с журналом, на удивление вежливо улыбнулась и сама проводила меня на нужный этаж.

— Его уже перевели из реанимации в интенсивную терапию. Состояние стабилизировали, можете зайти, — тихо сказала она, указав на дверь с большим смотровым окном.

Я подошла ближе на ватных ногах. Первое, что я увидела через стекло, заставило меня судорожно выдохнуть и прижать ладони к лицу.

Папа лежал на высокой медицинской кровати, обвешанный датчиками, бледный, но... он был в сознании. А рядом сидела мама. Она возмущенно размахивала руками, явно отчитывая его за что-то, а он просто смотрел на нее. Смотрел такими влюбленными, теплыми глазами, и на его измученном лице играла слабая улыбка.

Я застыла у стекла, любуясь ими и глотая слезы облегчения. Мама даже не написала мне, что он пришел в себя! А я стояла и смотрела на эту картину из своего детства. Она всегда вот так ругается, когда переживает, а он смотрит на нее так, словно она самая прекрасная женщина во Вселенной.

Я осторожно толкнула дверь и вошла в просторную светлую палату.

Они оба тут же обернулись. Выглядела я, наверное, просто ужасно: растрепанная, в помятом офисном костюме, с красными, опухшими от слез глазами. Но они оба сделали вид, что всё именно так, как должно быть.

Мама вскочила со стула и крепко, до хруста в ребрах обняла меня, а после я бросилась к папе, осторожно прижимаясь к его плечу, боясь задеть провода капельницы.

— Вы могли бы хоть позвонить и сказать, что он уже очнулся! — всхлипнула я, пытаясь звучать возмущенно, но голос дрожал.

— Да какой там звонить! — отмахнулась мама, утирая собственные слезы. — Этот невыносимый мужчина меня вообще не слушает! Кать, ну хоть ты его поругай, может, он тогда что-то поймет?

— Мам, если у тебя за тридцать лет брака это не получилось, чем я тебе помогу?

Я искренне рассмеялась сквозь слезы, чувствуя, как отпускает ледяной страх.

— А он свою дочь всегда лучше слушает, чем ворчливую жену!

Но проблема в том, что папа никого не слушал. Он всю жизнь всё делал только для дома, для нас. Работал на износ, брал дополнительные смены на заводе и совершенно себя не жалел. Сколько на него ни злись за это упрямство, его уже ничего не исправит. И даже если мне от этого сейчас было невыносимо горько, я всё равно была бесконечно ему благодарна.

— Ты чего такая грустная, воробушек? — хрипло, но с улыбкой спросил папа, непонимающе глядя на мои мокрые щеки.

И вправду. С чего это мне грустить? Это же не мне мама пару часов назад звонила в истерике, крича в трубку, что он потерял сознание прямо у станка! Вот всегда он так.

— Кать, а знаешь, что самое паршивое?

Мама снова перевела на меня возмущенный взгляд, хотя в ее глазах плясали смешинки облегчения.

— Его тут в реанимации медсестра по щекам бьет, глюкозу в вену вливает, в чувство кое-как приводит. Он глаза еле-еле открывает. Она у него спрашивает, чтобы сознание проверить: «Мужчина, что вы сегодня ели на обед?». А он на нее смотрит и выдает: «А вы с какой целью интересуетесь, девушка?». Ну не паршивец ли?! Довел нас до седых волос! А сам шутки шутить.

— Настоящий проказник! — поддакнула я, чувствуя, как по щекам снова текут слезы, но уже от смеха.

Я смотрела на них и понимала: вот она — настоящая любовь. Не та, о которой пишут в глянцевых журналах, а вот эта. С запахом корвалола, бессонными ночами у больничной койки и неуместными шутками сквозь страх.

Близких нужно беречь и баловать, пока есть возможность. Как только выберусь из этой финансовой ямы, обязательно помогу тете Нине с ремонтом в той квартире, где сейчас живу. Она ведь мне даже не родная, а отнеслась как к дочери, когда затопило соседей. От меня не убудет, а семья и близкие — это единственное, что имеет значение.

Вдруг дверь в палату негромко скрипнула.

Я обернулась. На пороге стоял врач — мужчина средних лет, с небольшой залысиной, но очень внимательными, умными глазами за стеклами прямоугольных очков.

— Как себя чувствуем, герой? — доброжелательно спросил он, подходя к кровати и беря в руки медицинскую карту.