Марк

Я навис над ней, вжимая её в прохладную кожу сиденья, и чувствовал, как внутри меня всё горит от бешеной, неконтролируемой ярости.

Мои слова хлестнули её наотмашь. Я видел, как расширились её глаза. Катя дернулась назад, пытаясь слиться с дверцей, стать невидимой. Она дрожала. Мелкой, частой дрожью, которую не мог скрыть даже плотный шелк этого чертова платья.

Она выглядела в нем дьявольски соблазнительно. Двигалась, как дикая кошка. Я едва держал себя в руках в ресторане. Её запах не давал мне сосредоточиться на цифрах. Член стоял колом все переговоры.

Но сейчас она смотрела на меня со страхом.

То, как этот макаронник Франческо открыто пялился на неё и распускал руки, выводило меня из себя. Урод. Нужно было сломать ему руку к чертям собачьим прямо за столом, чтобы больше не смел даже дышать в сторону моей девочки.

Но еще сильнее меня взбесило то, что она промолчала. На каждый мой безобидный комплимент она изгибается, огрызается и шипит. А этому ублюдку и слова не сказала. Сидела и терпела, изображая идеальную декорацию.

— Какого черта вы несете?! — вдруг взорвалась она.

Её голос сорвался, но в нем не было ни капли покорности.

— Это он ко мне приставал! — возмутилась Катя, и в её глазах блеснули злые, отчаянные слезы. — Лез своими мерзкими руками под столом, зажал в коридоре! А я... я просто не хотела срывать вам эту гребаную сделку! Поэтому и терпела!

Она тяжело дышала. Грудь прерывисто вздымалась, притягивая мой взгляд, но Лебедева уже не могла остановиться. Плотину прорвало.

— Что вы вообще о себе возомнили, Марк Васильевич? — она выплюнула моё имя с такой едкой горечью, словно это было ругательство. — Да, спасибо вам за помощь с этим Франческо, но я не ваша вещь! Я вам не принадлежу! И вас вообще не должно волновать, кому и где я строю глазки!

Её дерзкие слова резанули по натянутым нервам тупым ножом. Внутри всё зарычало. Я хотел заткнуть её. Жестко накрыть эти упрямые, дрожащие губы своими и доказать, кому именно она теперь принадлежит.

Я хотел распробовать её вкус, стереть с неё даже призрачные следы чужого внимания. Меня буквально вело от запаха её кожи, смешанного с чистым адреналином.

Я сжал кулаки так, что ногти до боли впились в ладони.

Спокойно, Вольский.

Она сидела передо мной — взъерошенная, злая, но напуганная до смерти. Я видел, как она вцепилась побелевшими пальцами в сумочку. Катя была на грани нервного срыва. Этот вечер выжал из нее все соки, а я, вместо того чтобы дать ей выдохнуть, добил её своей агрессией.

Мне жизненно необходимо было выплеснуть адреналин, иначе я прямо сейчас сорвусь и натворю то, о чем мы оба потом пожалеем. И ей тоже нужно было разрядиться, пока этот стресс не сожрал её изнутри.

Я медленно, жестко контролируя каждое свое движение, отстранился от неё и откинулся на спинку сиденья.

— На базу, — коротко бросил я водителю, полностью проигнорировав бунт Лебедевой.

Машина тут же сорвалась с места.

Катя отвернулась к окну, обхватив себя за плечи. Она до крови кусала губы, сдерживая рвущиеся наружу слезы. В салоне повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь мерным шуршанием шин.

Мы ехали молча минут двадцать. Я смотрел на её напряженный профиль, пока внедорожник не свернул в глухую промзону на окраине города и не затормозил.

— Приехали. Выходи, — скомандовал я.

Я обошел машину и распахнул дверцу с её стороны. Катя бросила затравленный взгляд на улицу, и я физически ощутил, как остатки её показной смелости испарились, уступив место неподдельному ужасу.

Мы припарковались на пустом, плохо освещенном пустыре. Перед нами возвышалось безликое бетонное здание, похожее на заброшенный ангар или глухую коробку склада. Ни вывесок, ни окон. Только тяжелая железная дверь и тусклый, мигающий фонарь над ней. Со стороны это выглядело как идеальное место из криминальных сводок.

Катя вжалась в кожаное сиденье, с диким ужасом глядя на этот бетонный склеп. Она вся подобралась, сжала кулаки, словно реально готовилась драться и кусаться, защищая свою жизнь.

И чего она ведет себя так, будто я привез её в лес закапывать? Хотя, вынужден признать, со стороны всё выглядело весьма двусмысленно: наорал, запер в машине и притащил в глухую промзону. Глупая девчонка. Напридумывала себе невесть чего.

Я невольно ухмыльнулся, чувствуя, как злость сменяется мрачным азартом. Как же меня заводила эта гордость. Я ведь вскрыл о ней всю правду. Про её бешеные долги, про работу на износ, про больного отца. Ни одной интересной тайны или скандального богатого бывшего. Идеальная, принципиальная пай-девочка.

И как такая жгучая красотка умудрялась прятаться от мира до сих пор? Охотничий инстинкт захватил меня с головой. Я обожал ломать упрямых.

Я наклонился к открытой дверце, перекрывая ей пути к отступлению, и протянул руку.

— Выдыхай, Лебедева. Не обижу я тебя, — хмыкнул я, глядя прямо в её огромные, перепуганные глаза. — Пошли.