Отец ни при каких обстоятельствах не упускал возможности отчитать её, но последние несколько месяцев вызывал к себе так часто, как не вызывали вместе взятые Рондан и сварливая учительница Чуру́ш на занятиях по этикету.

Когда по пути сказали, что царь играет в шахматы с наследником, Цатия испытала небольшое облегчение. Ведь, если его мысли будут заняты игрой, куда больше вероятность, что до сильного скандала дело не дойдёт.

Воспоминания об уроках арифметики тут же подпортили надежду. Вероятность — это далеко не точный результат.

До нужного места она будто бы добралась чересчур скоро, и сердце через участившееся биение подсказывало, что не прочь оттянуть момент ещё немного, но увы. Цатия стояла перед нужной комнатой не одна, в сопровождении двух гвардейцев. Через перчатки не чувствовала ткань платья, которую нервно перебирала пальцами, и слишком придирчиво рассматривала герб Второй Земли.

Крылатый бык с большими золотыми рогами и светящимися глазами — символ бога грозы, молний и его благосклонности к царской семье — был везде. Почти на каждой двери, на гобеленах, на коврах в тронном зале. И, конечно, на флагах, украшающих шпили башен дворца.

Ри́ммону здесь молились почти так же часто, как и главному из Великих богов Пяти Земель — Ваа́л-Хада́ду*. И сейчас, ожидая, когда собственный отец позволит войти в гостиную, Цатия не могла не помолиться им обоим.

Свела в кулак пальцы левой руки, приложила к центру груди и, закрыв глаза, мысленно обратилась:

«Прошу, о Великие Ваа́л-Хада́д и Ри́ммон… Смилуйтесь, помогите пройти через…»

— Проходите, Ваше царское Высочество.

Молитва оборвалась, толком не начавшись, когда гвардеец открыл для Цатии дверь. Поправив складки платья, она распрямилась и медленной поступью пошла навстречу очередной проверке силы своего духа.

В гостиной стояло много канделябров с горящими свечами, горел камин. Царь всегда нуждался в том, чтобы помещения, где он пребывал, были очень хорошо освещены и отоплены. Любил комфорт и уют куда больше, чем свою дочку.

Цатия остановилась у небольшой тахты с пышным сиденьем, обитым узорчатым бархатом, но садиться не торопилась, ведь царь ещё не позволил. Вместо этого, она пригнула колени в лёгком реверансе и покорно опустила взгляд в пол.

Саргон даже не сразу обратил внимания на неё. Потирал жёсткую бороду, в его сорок семь уже поседевшую у корней, хмурился до выступающих жил на висках… С сосредоточенным видом задержав белую ладью над доской, размышлял, как лучше сделать ход, чтобы не поставить своего ферзя под удар. С одной стороны, он мысленно ругал своего сына за то, что играть с ним в шахматы с каждым днём становилось всё сложнее. С другой — по-отечески гордился. Но вот белая ладья опустилась на выбранную клетку, а Нирим возвращаться к доске с фигурами не торопился. И Саргон наконец понял, почему.

— М, это ты… — негромко и даже почти спокойно протянул он, посмотрев на явившуюся дочь.

— Хотели меня видеть, Ваше царское…

— Молчи, — бесцеремонно перебил Саргон. — Не открывай рот, пока не будет велено.

Цатия всё так же не поднимала головы, поэтому никто не увидел, как до белизны сжались её губы. Чувство тяжёлого строгого взгляда с каждым мигом всё сильнее давило на голову. Самое обидное, что к другим людям отец был зачастую великодушен. К ней же, а иногда и к брату, по понятным причинам, относился «по-особому».

От шумного вздоха Саргона, пропитанного разочарованием, потухла одна из свечей в подставке рядом с ним. Цатия внутренне напряглась и неосознанно отступила на полшага ближе к двери, готовясь к скандалу.

— Кажется, я уже неоднократно говорил не впутывать брата в свои дурные авантюры.

Теперь уже Цатия не выдержала и подняла голову. Удивлённо переглянулась с Ниримом. Оба негласно решили, что отец совершенно точно говорил про тренировку в конюшне, но откуда узнал? Так быстро… Они же всё тщательно проверили перед этим. Да и Сана бы никогда не подставила.

Саргон, не дождавшись ответа, отодвинулся на стуле от шахматной доски, с громким скрипом ножек по полу, и грубее уточнил:

— Говорил или не говорил, Цатия?

— Да…

— Не слышу.

— Говорили, Ваше царское Величество.

— Тогда какого мута ты делала в конюшне? Отвлекла наследника престола, взяла его меч! Ему и без тебя есть чем заняться, Цатия!

Она вдруг поняла, что меч остался в конюшне, и забегала глазами в панике. Другое оружие ей как женщине было просто-напросто недоступно, а меч царевича считался чуть ли не священной реликвией наравне с орудием царя. Представить страшно, в какой ярости был бы отец, если бы они ещё и потеряли.

— А если бы ты его потеряла? — тут же вторил Саргон. — Он освящён в главном храме страны! Для тебя оружие наследника это какая-то игрушка?

— Отец, я сам ей предложил.

— Не ври мне, Нирим, я знаю твою сестру. Ты бы не дал ей свой меч, если бы она не выпросила. Перестань каждый раз её выгораживать.

Цатия с лёгкой улыбкой кивнула брату, оценив попытку заступиться за неё. Однако тут же поняла, что радоваться рано. Её жест благодарности взбесил царя.