*Савин*

Киса тряслась, растирала предплечья ладонями, сминала ткань пиджака в попытке согреться. Но не холод это был, а тихая, похороненная в душе истерика.

Она улыбалась, что-то отвечала, но делала это машинально, бездумно, как робот. Натренированный, вышколенный под чужие запросы робот.

Меня не пугали женские слезы… Но меня пугает, когда женщина превращается в холодный камень. Вот что страшно…

Стоял в кустах, как последняя мразь! Следил за тем, как Петухов подавлял её, наслаждаясь извращенным процессом. Он кайфовал от каждой секунды… Пара слов, жесткость касания шеи, грозный шепот, и бунтарка оказалась парализованной…

Та, что так борзо пикировала любую мою фразу, теперь казалась крошечной мышкой, зажатой в огромном мужском кулаке.

Это был акт психологического насилия. Ему достаточно было двух минут, чтобы заставить её подчиниться.

И я бы простил Кристину, расскажи она ему про то, что попалась, про меня, про наш уговор и тот список.

Простил бы!

Потому что это не игра, это её жизнь, наполненная ужасом и предвкушением расправы. Она существует с четким пониманием, что рано или поздно Киса надоест своему хозяину, и вот тогда он избавится от неё… Приведет более молодую, наивную, жадную до жизни и денег.

Но Кристина выдержала! Она с отчаянием смотрела ему в глаза, пыталась оттолкнуть, вырваться… И ни слова не сказала о своей ненависти и нашем плане уничтожить этого ублюдка.

Когда Петухов ушёл, я вырвался из плотной изгороди туй. Видел, как она ползает, как стирает с шеи влажный след от его извращенного поцелуя. И мне стало так хреново…

Рванул к ней, поднял с колен и плеснул на золотистую кожу, исполосованную своими же ногтями, коньяк. Ссадины пекло, но она и вида не подала. Смотрела мне в глаза, вновь и вновь повторяя брошенную мной фразу:

«Мы его уничтожим… Слово даю!»

Вот и сейчас… Она сидела на переднем пассажирском сиденье, вырисовывая на стекле: «Слово даю!».

— Кристина, — шепнул я и перехватил её руку, укладывая под свою ладонь на рычаг коробки передач.

Она затряслась, но руки не отняла, лишь протяжно выдохнула, когда показался высокий забор коттеджного посёлка. Охрана, ехавшая перед нами, чуть притормозила, ожидая, когда откроется шлагбаум, а после перестроилась в хвост, не зная, куда я сверну.

Но на сомнения времени уже не было. Если Петухов сам приехал в город, то его появление в доме Кристины — вопрос пары часов. А ко мне он не сунется…

— Ты просто наблюдал? — Киса усмехнулась и чуть повернула голову. — Жалкое зрелище, да?

Заехал в гараж, закрыл ворота, а после вышел из автомобиля и, быстро обойдя его, открыл пассажирскую дверь.

— Савин, а ты всё равно меня к себе в дом затащил?

Киса улыбнулась, вот только глаза её были мутные, серые, в них залегли боль, ненависть, обида. Пламя яркое, смертельное, остаётся только дождаться момента, когда его прорвёт.

Кристина вдруг обмякла, вскинула на меня пораженческий взгляд и вышла из машины. Сама…

Её шаги по гаражу сначала были тихими, медленными, а после все быстрее и быстрее…. И в дом она влетела на всех парах, на ходу скидывая лодочки.

Бежала по коридору, прямиком в гостевую спальню, которую я ей отвёл. И когда хлопнула дверь, меня отпустило…

Я будто за триллером наблюдал. Все её чувства, эмоции — все такое яркое, жгучее, хоть Киса и пыталась закрыться, спрятаться в свою ракушку уверенной в себе женщины.

И никого она к себе не подпускает. Всех выталкивает, всех уничтожает, чтобы обезопасить.

Я метался по дому, как загнанный зверь.

Включал телевизор, музыку, вырубал всё, погружал дом в полный мрак. Периодически подходил к окну, проверял охрану, но как бы я ни старался, все мои мысли были там, за закрытой дверью гостевой.

И почему меня так тянет к ней??? Почему?

Это невыносимо…

— К чёрту! — рванул к дверям, распахнул, ожидая увидеть её спящую, но комната была пуста…

Сбежала?

Меня парализовало от ужаса. Картинка вдруг стала ломаться, коверкаться… Представил, что Кристина сейчас на полпути к Канадской границе!

В первую очередь бросился к окну, но оно было заперто, следов взлома нет.

И только когда я перестал метаться, услышал плеск воды из ванной.

— Кристина, — тихо постучал, но ответа не последовало.

Рука сама легла на ручку, послышался легкий скрип, и, как только дверь поддалась, я увидел её…

Кристина сидела на полу душевой, по ней хлестал мощный поток воды, она жалась к стене, шарила ладонями по телу, пытаясь согреть себя. Рука потянулась к выключателю, но она протяжно замычала, не желая выходить из уютного полумрака. Её фигурку освещала лишь тусклая подсветка зеркала над раковиной. Но и этого было достаточно, чтобы я всё понял.

— Ненавижу… Ненавижу… — вновь и вновь шептала она, бесцельно пялясь в одну точку.

Кристина будто и не заметила моего появления, медленно покачивалась, находясь в своего рода трансе.

Она была крошечной, тоненькой, казалась такой слабой, нуждающейся в защите.

Присел на корточки, вдруг уловив облако ледяной мелкой взвеси. Переключил рычаг, добавил температуру, не в силах терпеть её дрожь и звонкое клацанье зубов.

— Я… Я до сих пор помню запах хлорки и свежей краски, которой был выкрашен актовый зал интерната. Вонь была такой едкой, что пришлось открыть окна. На улице было почти минус сорок, нам было холодно, но приходилось терпеть. Как зачарованные, смотрели на эту гребаную гору мандаринов и предвкушали, что после концерта получим лакомство, — Кристина заговорила внезапно, сначала тихо, еле слышно, после её голос стал крепнуть, набирал силу.

Несмотря на теплую воду, её до сих пор пробирал озноб. То ли от воспоминаний, то ли от столкновения с Петуховым. И чтобы она быстрее согрелась, я потянул и без того свисающий пиджак.

Кристина подняла руки, помогла мне, а после откинула голову, подставляя лицо под упругие струи горячей воды. Вдруг она распахнула глаза, уставилась на меня, почти не моргая.

— Что ты, Савин, смутился? — она попыталась улыбнуться, но силы покинули ее, и вместо отрепетированной брони появилась ухмылка. — Не нравится слушать уродливую правду? Привык к успешным и довольным папкиным дочам? Как ты там говорил? Мамы им кашу по утрам варят, папы принцев на немецких жеребцах выбирают. А у меня другая была жизнь…

Киса цедила слова с такой яростью, словно перестала скрывать, насколько же она ненавидит мужчин. Как больно они ей делали, наплевав на заветы природы: женщина слабая, нежная, несущая в сердце зародыш новой жизни. И если затушить это пламя, то уже никто и никогда не распалит даже искры.

Вот и теперь я видел перед собой потухшую свечку…

Кровь кипела уже давно… Ненависть лупила отчаянным ритмом в пульсе, не сводил с неё глаз, боясь, что гнев остановится.

— Другая я, Савин… Думаешь, ты такой первый? Пожалел, согрел, привел в охраняемый красивый домик, и все сделано? Неееет… Ты даже не представляешь, как подставился. Эдик ломает людей ради веселья. Это хобби у него такое. И тебя он сломает! Поэтому не смотри на меня так, будто сможешь спасти!

Вывернул карманы, отбросил телефон, портмоне и сел рядом, ощущая, как намокает рубаха. Вскинул руку, ожидая очередной колкости, но вместо этого она прильнула, утыкаясь носом мне в плечо.

— Я слышала, что девчонок забирают, увозят в столицу, отправляют на учёбу… Но никогда об этом не мечтала. Я просто хотела выйти из интерната и вспомнить своё прошлое. Узнать, как так получилось, что у всех есть мамы, папы, а я выращена в постоянном кочевании по детским домам, пока не осела в старом, пропитанном плесенью здании интерната. Зимы там были холодные, персонал хмурый, но мне понравилось. Никто не жалеет, никто не примеряет роль заботливой, но временной мамочки. Мы были не нужны взрослым, а они нам… — Кристина впилась ногтями в руку, сгребала ткань рубашки, делала больно и не замечала этого.

— И что? Он просто приезжает и увозит девчонок? — зарылся пятерней в её мокрые волосы, сжал у корней, заставляя поднять на меня глаза. Пусть видит, что я — это я!

— Ты что, правда думаешь, что я всё знала? Неееет, — Кристина заскулила, и тут я понял, что выбило её не появление Петухова, а новая информация. А появившийся ублюдок стал последней каплей.

— Он тебя сломает… Но пока, — Кристина подняла глаза, пряча выкатывающиеся слёзы в обилии мелких капель. — Согрей меня!

Ее розовые искусанные губы шевелились, вновь и вновь повторяя приказ: «Согрей меня!».

Опешил всего на мгновение. Американские горки ей состояния пугали, она то была дикой кошкой, готовой драться за свою шкуру, то ластилась, искала любого проявления тепла. Собирала ковёр своего равновесия по кусочкам. Все подбирала, смаковала…

Кристина вдруг ослабила хват, легко пробежалась по предплечью, накрыла ладонь, переплела пальцы. Закрыла глаза и звонко рассмеялась.

— Не бойся, Савин, насиловать тебя не буду, — она хитро прищурилась, точечно собирая последние части мозаики.

Она безошибочно уловила мой беснующийся пульс, физическое напряжение, пьянящее возбуждение, что уже полностью овладело мной.

Я залип… Чем больше она открывалась, чем откровеннее демонстрировала то, что считала своим уродством, тем более настоящей она становилась.

Физика будто отошла на второй план.

Ещё никогда мне так отчаянно не хотелось узнать человека изнутри.

Не те приветственные карточки, которые мы сочиняем, дабы поразить оппонента. А душу… С её страхами, ранами, болезненными язвами, которым уже никогда не суждено затянуться.

— Я изучила тебя, Женя, — шепнула Киса, проходясь губами по кончику моего носа. — Приличная семья, тёплый дом, квартира в центре, лучший лицей, университет и стажировка в Европе. Эталонные родители, что даже после развода сумели не пуститься в скандальные склоки. Справедливо поделили имущество и единственного сына. Крепкая интеллигенция… Мама — архитектор, отец — известный нотариус, без которого не совершается ни одна крупная сделка города. Он готовил из сына наследника, плечо, на которое все свалит и спокойно уйдёт на пенсию, но что-то пошло не так… Что, Савин, тебя привело к Лютаеву и Князеву?

— Не мне тебе объяснять, что за самой идеальной картинкой обычно происходит самый жуткий некротический процесс, который можно остановить только ампутацией. Считай, что я — ампутированная конечность моей приличной семьи. Разочарование века, бандит и молодой олигарх, плюющий на перспективу и родительские ожидания, — прохрипел, сам уже не осознавая, что тянусь за ней.

Хотелось вдохнуть запах, ощутить нежность кожи, прижаться губами и забрать поцелуй. Но Киса отпрянула, вновь выстаивая дистанцию.

— Что у вас с Петуховым?

— У нас или у меня?

— Начнём с вас, — она вновь прильнула, занося жирный аванс, только бы поделился нужной ей информацией.

М-м-м-м-м… Волшебная женская манипуляция. Действенная, пугающая своей прямолинейностью и отчаяньем.

Ладонь сама опустилась на обнаженное женское плечо, путался в волосах, спотыкался о тонкую бретельку лифа, стараясь не смотреть на полупрозрачное кружево.

Держал стоп-кран из последних сил…. Уставился в глаза и не дышал, боясь сделать неверное движение, после которого полыхнёт напалмом.

— Давай, Савин, расскажи всё Кисоньке, — засранка ударила языком по нижней губе и коварно захихикала, порочно прогибаясь в пояснице, чтобы рука сама соскользнула по спине.

Смысла таиться не было. Если там не сдала, то теперь уже точно не сбежит. Хотелось думать, что видит она во мне не того, кого уже сломал Петухов. А того, кто может остановить этого ублюдка.

— Много лет назад в пригороде разбился вертолёт. На борту были мамы Игоря и Никиты. Лютаева долго боролась с раком, но он вернулся, и тогда Князева решилась сопроводить лучшую подругу к чудо-доктору. И вот спустя много лет выяснилось, что это не просто катастрофа…

Кристина распахнула глаза, сморщилась, сдерживая злость, потому как упустила этот момент, когда изучала наши биографии.

— История длинная, расскажу её потом, но все, что тебе нужно знать — Эдик причастен к этому. Достаточно убедительный аргумент?

— Для Лютаева и Князева — да. А теперь расскажи, при чем тут ты?

— На Петухова я вышел случайно. Просто искал человека, а набрёл на директора одного из интернатов. Старик умирал и решил облегчить душу перед чистилищем. Я долго слушал, а когда прозвучала фамилия Эдика, знатно охренел…

— Боже, как романтично, — прошептала Киса. — Первая любовь? Вас разлучили в детстве? Стой… Она, наверное, дочь губернатора? Социальная пропасть, грозный папка?

Кристина ехидно улыбалась, кивала головой, интуитивно отстраняясь, потому что решила, что наконец-то нашла мою слабую точку. Избалованный юнец бредет по следу прошлой обиды? Наивная Киса…

— Нет… Она дочь доярки и деревенского тракториста. В приступе белой горячки тот убил сначала жену, потом себя. Динка попала в интернат, и больше я о ней ничего не знал.

И тут произошло чудо… Киса смутилась. Её щеки залились ярким, почти ягодным румянцем.

— Кристина, не все в этом мире измеряется деньгами и похотью. Да, возможно, у меня недостаточно личной мотивации, чтобы желать смерти Петухову, но зато у меня есть друзья, за которых я любому глотку перегрызу, — выдохнул, вновь набрал воздух в полыхающие лёгкие, но продолжить мне не удалось…

— И мне?

Мощный поцелуй накрыл ударной волной цунами. Её холодные подрагивающие губы, острые зубки, вонзающиеся в нижнюю — это стало последней каплей в моей капитуляции.

Этот порыв не продуман, лишен цели, не продиктован страхом, принуждением. Она смущалась, то замедлялась, боясь оказаться отторгнутой, боясь услышать честный ответ. Но возбуждение заглушало голос разума…

— Потанцуй со мной! Как тогда, — Кристина перебралась ко мне на руки и толкнулась. — Я… Со мной ещё никогда так не танцевали.

Что-то в ней было пугающее… Огромные, чистые глаза, но на дне царил ад, и черти плескались в чане с лавой.

Говорит, а я слушаю. Просит, а я выполняю. Она дерзит, огрызается, а я внутри млею, как стаканчик пломбира на солнцепёке.

Она даже пахнет, как опасный бензин. Чиркнешь спичкой, и даже небо полыхнет синим пламенем, оглаживая её идеальную фигуру.

Эти тонкие плечи, эта бархатная кожа, пахнущая шоколадом, терпким ликёром, дурью валерианы. А я как кот ползу, слежу, ловлю каждый вдох.

Она порочна, опасна, коварна. Смотришь и не понимаешь — от сердца она это делает, или привыкла любой ценой достигать поставленной цели.

Она как жирное и неписаное табу, но не сакральное, а социальное. Хочется отдалиться, потому что она другая! Но ты уже не можешь, потому что тонешь, задыхаешься, и сопротивляться не можешь.

Как только я поднялся на ноги, Кристина прильнула, спрятала лицо, опутала руками торс…

Пальцами пробежался по её позвоночнику, замер на талии и сделал первый шаг…

Наверное, мы выглядели как чокнутые, кружащие в полумраке ванной под музыку из льющейся воды.

Ведьма…