С ума сойти – ведь прошло пятьдесят лет, как я познакомился с Акирой Кимурой на сайте знакомств. Только вырвался из брака номер два, а она так заработалась, что запамятовала о «каждой твари по паре» для того Ноева ковчега, который предстоит человечеству. Зарегистрировавшись в том приложении, она по-своему разобралась с кризисом среднего возраста.

Мы встретились в старомодном корейско-ирландском пабе соджу под названием «Мару Болликс». Я выбрал этот обжитый копами бар, потому что еще только репетировал для свиданий дух циничного нуарного детектива – «уязвимого крутого парня» из черно-белых фильмов. Но, увидев в зеркале за стойкой вошедшую Акиру, понял все и без синестезии. Мы сразу прониклись неприязнью друг к другу – и к самим себе.

Все же она села, заказала выпивку, и мы пошли по накатанной. У нее были две докторских степени – астрономия и астрофизика, она получала третью, в инженерной механике, и в то же время работала над усовершенствованием маскирующих покрытий, которые обозвала второсортным фокусом. Я рассказал ей, что работаю над убийством женщины, заморившей голодом своих близнецов и требовавшей сочувствия, уверяя, что их убила смертельная болезнь. Она, помолчав, заметила, что подозреваемых, должно быть, в избытке. Я согласился: да, расколоть это дело вряд ли проще, чем заслужить степень в механике.

После этого мы чуточку расслабились. Она была совсем не похожа на мою последнюю бывшую, проводившую по четыре часа в сутки перед зеркалом, нанося косметику и скрабы, выщипывая брови, занимаясь в зале, снимая косметику, увлажняя кожу. Однажды я засек время – по моему расчету вышло, что она тратила на эти дела примерно семнадцать процентов своей жизни – и двадцать пять бодрствования. Впрочем, мне было трудно ее судить. Я не меньше времени проводил, расследуя убийства людей, вероятно получивших по заслугам.

А вот Акира сто процентов времени тратила на вычисление всего и вся – кроме самой себя. Для начала я рассказал ей, что в колледже прослушал полный курс истории искусств. Она, по-моему, удивилась, что такой предмет до сих пор существует. Я сказал, что теперь уже нет, но, как ни удивительно, продержался он дольше философии, фотографии, журналистики и теологии. Я сказал, что следующей, скорее всего, на свалку отправится педагогика. Нет, сказала она, пока людям приходится воспитывать младенцев, педагогику никто не тронет. Сказала, что профессия няньки на втором месте по древности. Я хмыкнул и согласился, и она добавила, что при всех успехах нейрофизиологии психология тоже никуда не денется. Я покивал. Психология останется, пока людям хочется поболтать о своих проблемах. То есть на веки вечные.

Она сказала, что плохо понимает в искусстве, но я напоминаю ей одинокого человека в приличном костюме с «Ночных ястребов» Эдуарда Хоппера. А я ответил, что из всех картин больше всего люблю «Большую волну в Канагаве». Она поправила, мол, это не картина, а гравюра на дереве. И спросила, нравится ли мне «Музыка» Матисса. Я сказал, что не особенно. Так оно и пошло, от шедевра к шедевру. И сошлись мы только в одном: что иные из лучших произведений искусства – это крик о помощи.

– А ты знаешь?.. – заговорила она.

Я успел заметить, что она, как и многие эрудиты, начинала утверждения с этого вопроса.

– Ты знаешь, что самки гигантских осьминогов шесть месяцев голодают, сторожа свою кладку, и умирают от голода?

– Заслуживает восхищения, – сказал я.

– Это только мужчин восхищает, – заметила она.

Я рассмеялся. Потом мы каким-то образом перешли к пианино. Может, говорили о Ренуаре, а он любил писать молодых женщин за пианино, или потому что в нашем баре имелся старый, запыленный, расстроенный инструмент. Я решился подсесть к нему, малость показать себя – и произвел впечатление на Акиру. Я сказал ей, что мать хотела сделать из меня пианиста. И что меня всегда тянуло к музыке. Почему – не стал объяснять, не сказал, что, когда звучит хорошая музыка, я слышу и вижу красное. Музыкальные ноты вспыхивают у меня перед глазами багровыми буквами и цифрами. Песни – те, что мне нравились, – можно было читать как рассказы. Мои мечты о фортепианных концертах рухнули, когда родители стали заказывать у генетиков детей с шестью пальцами. В те времена закон позволял вносить в плод генные изменения, запрещая только противоестественную атлетичность и ай-кью злых гениев. Шестилетний малыш с шестью пальцами сыграл так, что перехватывало дыхание. Я понял, что мне так никогда не сыграть. И с тех пор к инструменту не тянуло. Но не стал делиться этим с Акирой: просто доиграл песню и сказал, что когда начнут давать степень доктора бесполезных наук, я буду первым претендентом на почетный диплом.

Она улыбалась, а на пианино смотрела сквозь слезы. Сказала, что мама тоже заставляла ее учиться музыке. У нее ничего не получалось, так что она усовершенствовала пианино, чтобы оно играло само, а она сидела перед ним и делала вид, будто делает успехи. Эта шутка продержалась примерно полгода, пока мама не записала ее на конкурс. Она выступила и оказалась в дураках. Хуже того, в дураках оказалась ее мама. Я посочувствовал и рассказал о первой жене и ребенке – как завербовался в армию, чтобы их обеспечить. Потом случилась Пятнадцатая Буря в Пустыне. За три года снайперской стрельбы из рельсотрона и работы в военной полиции я заработал два запасных органа на будущее. Среди прочих федеральных бонусов для военных. Жена от меня тем временем ушла. Пока я служил, подцепила фельдшера генной терапии и вместе с ребенком уехала к нему в Португалию. Я и сам мастер оставаться в дураках, сказал я.

К концу вечера я и еще не признанный миром гений, а также негодная пианистка Акира Кимура нашли несколько общих точек. Первая – что после развода мне меньше всего нужны романтические отношения, точка. Вторая – что все это дело с сайтом знакомств для нее лишь уступка слабости, тоске по нормальной жизни. А на самом деле она ненормальная, да и не хочет быть нормальной, а просто ей, как в случае с матерью и пианино, стыдно быть собой. Кончилось тем, что я еще дважды женился, а она больше не ходила на свидания. Слава славой, репутация репутацией, а мало кто понимал, насколько она сильная женщина. Прикончила личностный кризис единственным свиданием. Потому-то я совсем не удивился – учитывая три года перемен, – что она так же к чертям прикончила убийцу Земли Сэссё-сэки.

Пока я вылезаю из амфиба и взбираюсь по лестнице к ее телескопу, адреналин, подстегивавший меня в последний час, уходит из крови. Здесь холодно, и больное колено начинает похрустывать, зубы ноют, а сердце жжет. Пальцы – когда-то крепкие и сильные – кажутся скрюченными, бескостными. Я снова чувствую себя стариком. Звякает ИЭ. Это жена. Я не отвечаю.

Я целую вечность здесь не бывал. А когда-то, пока охранял Акиру, считай, жил здесь. Иной сказал бы, что мою работу на Акиру лишь с большой натяжкой можно назвать охраной. Но именно этим я и занимался. Берег ее всеми средствами. Беречь ее стало инстинктом. Жаль, что меня не было с ней в пентхаусе. При мне, как я ни состарился, никто бы не порезал ее на куски. Когда-то, во времена Аскалона, на нее кто только не нападал. Я их всех заткнул. Теперь суставы побаливают и походка, пожалуй, уже не та, но у меня еще припасена бомба-другая, осталось только прийти в форму.

Только в форму я не приходил много лет. Десятилетий. Я подхожу к двери телескопа, подставляю лицо под сканер. Сканер, хоть и прошло столько лет, опознает меня и срабатывает; почему-то это удивляет. Не то, что на меня сохранился пропуск, а что машина меня узнала. Ведь с возрастом я сам все меньше узнаю себя.