Я стою у окна, сжимая в руках край шерстяного пледа. За стеклом кружится снег — лёгкий, нудный, будто так и не решившийся стать настоящей метелью. Как и я — не решившаяся на признание. На то, чтобы оборвать всю эту ложь в одну секунду. А ведь можно было — прямо перед врачом сразу выложить всю правду. И будь, что будет. Есть же справедливость? Суд? С другой стороны, что мне скажут? Сама, по своей воле… Ходила к парикмахеру, к косметологу — все они скажут, что я меняла свой облик не под дулом пистолета. Мирно сидела у них в креслах. Не сопротивлялась, не кричала… Январь выдыхает очередные морозные дни. Здесь, в Подмосковье, зима давно вступила в свои права. Серое небо нависает над санаторием, словно тяжёлая крышка. Которая вот-вот захлопнется надо мной, как крышка гроба. — Опять заснежило, — пробормотала я вслух. — Ну и пусть, — отзывается медсестра, заправляющая мою королевскую кровать. — Хоть зима нормальная. А то не пойми что, а не зимы стоят. Вам бы на прогулку сходить, воздухом подышать. Пусть ненадолго. — Не хочется. Не люблю мороз, — я поворачиваюсь к ней от окна. — Врач же сказал, что вы мало бываете на воздухе, — медсестра нахмурилась и застыла с одеялом в руках. — Надо не только дышать, но и двигаться. Я сжала губы. Не хочется говорить, что у меня развивается боязнь выхода из номера. Я не хочу гулять, не хочу общаться с другими людьми. А вдруг они поймут, кто я… В дверь стучат. — Входите! В мои апартаменты заходит врач — молодой, с усталыми глазами. Тот же, к которому мы попали в день приезда. — Ну, Марина Аркадьевна, всё у вас идеально. Давление, анализы, УЗИ — никаких отклонений. Но вот жалуются на вас. — Кто? — я не могу сдержать дрожь в голосе. — Ирина, вы здесь закончили? — спрашивает он медсестру. — Да, все уже, Алексей Александрович. — Тогда оставьте нас, пожалуйста. Когда дверь за медсестрой закрывается, врач отодвигает для себя стул и предлагает мне тоже присесть. — Видите ли, Марина Аркадьевна… — Можно без отчества… — Отлично! Меня тоже можно. Так вот при всех, близких к идеальным, показателях, вы совсем не гуляете, крайне мало двигаетесь. Даже еду просите приносить сюда, в апартаменты. У нас с этим нет проблем, но для тех, кому лежать положено. Там риски большие. Женщины почти не встают. Почему вы не выходите? Здоровой женщине в положении надо больше ходить. У нас и зарядки специальные есть для беременных. Он пожимает плечами, а я чувствую, как в груди сжимается холодный комок. «Потому что так захотела Марина», — пронеслось в голове. Но вслух я говорю другое: — Боюсь выходить. Что-то словно тут держит. Боюсь выйду и потеряю ребенка. Что-то случится. — Бывает такое, — с пониманием кивает врач. — Я так и подумал. Что у вас скорее не физиологические проблемы, а психологические. Потому и сестра здесь? — Да, — почти шепчу я. — Мы поработаем над этим. У нас отличный психолог. Я сегодня же его пришлю к вам. Не будем торопить события. Потихоньку-помаленьку. Кстати, вам по питанию практически все разрешено. Токсикоз, как я понимаю, прекратился? — Да, гораздо лучше. — Это всё новые, импортные таблетки. Совершенно безопасные для мамы и малыша, но творят чудеса. А давайте-ка я вас приглашу сегодня на ужин в наш ресторан. Так ведь вам будет комфортнее психологически? Не просто не одной, а с врачом. — Мне неудобно… У вас, наверное, уже рабочий день закончится… да и деньги… там недешево. Алексей по-доброму рассмеялся. — Мы здесь работаем сменами. По неделям. Чтобы не мотаться туда-сюда по пробкам. И опять же дольше можем наблюдать гостей санатория. Что касается денег, то мы потратим на ваш заказ ваши. На мой — мои. Я вполне себе могу позволить ужин в нашем ресторане. Без проблем. Он уходит, и я остаюсь одна. Санаторий напоминает золотую клетку — уютную, но безжалостную. Тёплые комнаты, за которыми трещит мороз; заботливый персонал, готовый выполнить любую твою прихоть. Безопасная, закрытая территория. Все под присмотром. И никакого намёка на свободу. Каждый раз, когда медсестра мягко, но настойчиво просит пойти на прогулку, на процедуры или на обед, мне хочется кричать. И бежать! Далеко и без оглядки! Я кладу ладонь на живот. Малыш ещё не шевелится, но я уже чувствую его — крошечное, беззащитное существо, чья судьба теперь зависит от капризов женщины, которая временно носит мое имя. Марина живет в коттедже неподалёку. Иногда мне кажется, что я ощущаю её взгляд сквозь стены, сквозь снежную пелену. Словно она, как Снежная королева из старой сказки, может прилететь и навсегда заморозить мое сердце. Как она уже сделала с Матвеем. Ночью, когда ветер бьется об окна особенно сильно, мне снится одно и то же: бесконечные коридоры, запертые двери, и чей-то шёпот: «Ты никуда не денешься». За окном продолжает идти снег — тихий, равнодушный, засыпающий всё вокруг, кроме моих душевных ран. Я медленно опускаю руку на живот. — Прости, — шепчу я в который раз еще не родившемуся ребенку. Снаружи ветер завыл, как живое существо. И мне внезапно показалось, что это плачет сам дом — предчувствуя беду, которая приближается медленно, но неотвратимо. Я заставляю себя открыть шкаф. Надо что-то выбрать к ужину. Не идти же в халате или спортивном костюме, из которых я практически не вылезаю. Кидаю на кровать шмотки, накупленные для меня сестрой. Красиво, но вообще не мое. А моего тут и нет вовсе. Вспоминаю добрый взгляд врача. Пожалуй, он единственный, к кому я не испытываю страха. Даже медсестры кажутся подкупленными Мариной. И вот теперь он считает меня психованной. В общем-то, справедливо. Вешаю обратно то, что однозначно отметаю. Наконец, выуживаю мягкие, черные брюки, которые чудом запихала в последний момент в сумку. Они мои собственные. Вытаскиваю свитер. Его Марина велела выбросить — старый, любимый свитерок, связанный мамой. Я его спрятала и даже провезла сюда. А, пожалуй, он ничего! Все катышки аккуратно срезаны. Цвет, по-прежнему, яркий — бирюза с лимонным. Чуть успокаиваюсь и сажусь в уютное кресло. По комнате проносится шепоток: — ПРОСТИ НАС ВСЕХ. И я уверена — моя крохотная малышка слышит и понимает. Прощает ли?..