Дверь пристройки треснула после третьего удара.

Не распахнулась, не разлетелась в щепки, как в дешевых историях про храбрых стражников и глупых преступников. Просто треснула у задвижки, и в эту узкую неровную щель сразу вошел холодный воздух с пристани.

Элиан Сеттар зажал уши ладонями и раскачивался на кровати.

— Если вспомню, она умрет, — шептал он. — Если вспомню, она умрет.

Я сжимала в кулаке срезанную пуговицу так сильно, что металлический край впился в кожу. Маленькая вещь. Темная, простая, чуть теплая после чужого эхо. И сейчас она казалась тяжелее любого официального протокола.

Рейнард оказался у двери раньше, чем я успела спросить, что делать. Он не бросился навстречу ударам. Не стал героически заслонять собой всех сразу. Подошел к стене, быстро оглядел доски, задвижку, старый крюк у косяка и кивнул рыжему хозяину конюшен.

— Подопри.

— Чем?

— Тем, что не жалко.

— Мне тут все жалко.

— Тогда тем, что тяжелее.

Рыжий выругался, но схватил табурет, сундук с упряжью и перевернутое корыто. Все это легло у двери неровной кучей. Следующий удар пришелся уже по преграде, и дерево жалобно скрипнуло, но выдержало.

Рейнард повернулся ко мне.

— К окну.

— Оно узкое.

— Для вас достаточно.

— А для Элиана?

— Элиана поведет он, — Рейнард кивнул на рыжего.

Тот резко обернулся.

— Я? Да вы с ума сошли. Мне эти люди конюшни спалят.

— Если откроете дверь, спалят вместе с вами, — сказал Рейнард. — Если выведете его через задний двор, возможно, к вечеру у вас еще будет крыша.

Рыжий смотрел на него несколько секунд. Потом на Элиана. Потом на дверь, где снова ударили так, что щель расширилась.

— Ненавижу Палату, — буркнул он.

— Сейчас это полезное чувство, — ответил Рейнард.

Я уже была у окна. Створка заела от сырости, и мне пришлось дернуть сильнее. Влажная рама поддалась с неприятным скрипом. Снаружи оказался узкий проход между пристройкой и стеной склада. Грязь, бочки, сломанные дуги от повозок. Не путь для дамы. Значит, именно то, что нам нужно.

— Сначала вы, — сказал Рейнард.

— Я могу помочь Элиану.

— Сейчас вы можете не спорить.

— Вы всегда отдаете приказы людям, которые вам не подчиняются?

Он коротко посмотрел на дверь.

— Только когда они стоят между мной и сломанной задвижкой.

Это был не момент для гордости.

Я подняла подол, влезла на низкий стол и протиснулась в окно. Острый край рамы зацепил плащ, грязь под ногами сразу ушла в сторону, и я едва не упала, но удержалась за стену склада. Следом рыжий почти вытолкнул Элиана наружу. Кучер дрожал, не понимал, где находится, и все пытался вернуться к кровати.

— Жилет, — бормотал он. — Где жилет? Мне нельзя без жилета.

Рейнард выбрался последним, держа тот самый жилет под мышкой. В окне за его спиной ударили снова. Дверь в пристройке не выдержала. Послышался грохот, тяжелые шаги, чужие голоса.

— Сюда, — рыжий дернул Элиана за рукав.

— Не так, — резко сказал Рейнард. — Он не лошадь.

Рыжий скривился, но хватку ослабил.

Мы пошли вдоль стены склада. Я старалась ступать быстро, но ноги скользили в грязи, платье цеплялось за мокрые доски, подол становился тяжелее с каждым шагом. За спиной кто-то крикнул. Потом еще раз. Нас заметили.

— Быстрее, — сказал Рейнард.

— Я иду так быстро, как могу.

— Значит, можете быстрее.

Я хотела ответить, но в этот миг из-за угла склада вышел мужчина в сером плаще. Без знаков Палаты. Без формы. Но держался он так, как держатся люди, которым часто открывают двери без вопросов.

Он увидел нас, перевел взгляд на Элиана и потянул руку к внутреннему карману.

Рейнард бросил в него жилет.

Не нож. Не заклинание. Обычный кучерский жилет, тяжелый от сырости и старой ткани. Мужчина машинально дернулся, заслоняясь, и этого мгновения хватило. Рейнард шагнул вперед и ударил его локтем в челюсть. Тот осел к стене склада без красивого падения, просто сполз, ударившись плечом о бочку.

Рыжий присвистнул.

— А вы точно без должности?

— Без должности не значит без навыков.

— Хорошо бы мне такую безработицу.

— Идите.

У задней калитки нас ждала телега с пустыми ящиками из-под рыбы. Возле нее стоял мальчишка лет четырнадцати, худой, остроносый, с красными от холода руками.

— Дядя Гарс, — выдохнул он, увидев рыжего. — Там люди.

— Вижу, что не девицы на прогулке. Открывай.

Значит, рыжего звали Гарс.

Мальчишка отодвинул засов. Рейнард помог усадить Элиана в телегу между ящиками, снял с крючка рваный брезент и накрыл его почти с головой.

Элиан вдруг схватил меня за запястье.

Я вздрогнула.

Его пальцы были холодными и сухими, как старая веревка.

— Не говорите ему, что я помню, — прошептал он.

— Кому?

Он зажмурился.

— Мужу.

Я перестала дышать на один короткий миг.

— Моему?

Элиан открыл глаза.

В них не было ясности. Только страх, который все еще держал форму настоящего воспоминания.

— Мужу с черной рукой.

Рейнард осторожно отцепил его пальцы от моего запястья.

— Достаточно.

— Он знает, — шептал Элиан. — Он всегда знает, когда кольца слушают.

Рейнард посмотрел на меня.

— Садитесь в другую повозку. Сейчас.

— А Элиан?

— Его увезут.

— Куда?

— Туда, где люди не задают вопросов бесплатно.

— Я должна знать.

— Нет, госпожа Терран. Вы должны дожить до того момента, когда это знание понадобится.

Гарс уже забирался на козлы.

— Если из-за него ко мне придут, Сорель, я скажу, что это вы меня заставили.

— Так и скажете. Вам поверят.

— Почему?

— Потому что это правда.

Гарс сплюнул, дернул поводья, и телега покатила по грязному проезду. Я смотрела ей вслед, пока она не свернула между складами и не исчезла за стеной серого тумана от реки.

Только тогда поняла, что дрожу.

Не сильно. Так, что это можно было списать на холод. Но Рейнард заметил.

Он снял перчатку и протянул руку.

— Пуговицу.

Я крепче сжала кулак.

— Нет.

— Не время для недоверия.

— Вы сами сказали, что у нас нет доверия.

— Я много чего говорю, когда пытаюсь не дать людям погибнуть.

— Тогда объясните, зачем она вам.

Он выдохнул через нос, явно сдерживая раздражение.

— Чтобы снять с нее след, пока он не рассыпался. Вы сжимали ее голой ладонью, добавили свою тревогу к чужому страху. Чем дольше носите, тем грязнее станет эхо.

Я раскрыла ладонь.

На коже остался красный след от края пуговицы.

Рейнард взял ее осторожно, через платок. Не касаясь пальцами.

— У вас кровь.

— Это царапина.

— Царапины тоже оставляют след.

— Теперь каждая мелочь будет уликой?

— В делах, где большие доказательства исчезают первыми, да.

Он спрятал пуговицу в маленький металлический футляр.

За углом снова послышались голоса. Ближе.

— Нам пора, — сказал он.

— Куда?

— Вас — домой.

— А вас?

— Не спрашивайте то, на что мне придется соврать.

Он проводил меня до прачечной повозки, с которой мы приехали. В этот раз я села без споров. Рейнард устроился напротив, постучал по стенке, и кучер тронул лошадь.

Несколько минут мы ехали молча.

Стук колес, крики пристани, влажный запах реки — все смешалось в одно глухое напряжение. Я пыталась восстановить услышанное в эхо пуговицы дословно, пока память не начала подменять точные фразы страхом.

Ты оставил слишком много следов.

Алеста не часть этого дела.

Ты подарил ей мою фамилию.

Чтобы увести от тебя.

Нет, Дамиан. Ты подвел ее к моей двери.

Я закрыла глаза.

— Кассиан.

Рейнард не стал делать вид, что не понял.

— Похоже.

— Похоже? Вы все еще говорите «похоже»?

— Пока у нас нет лица, полного голоса и подтвержденной связки эхо, я буду говорить «похоже».

— Элиан описал ожог.

— Ожог может быть у нескольких людей.

— Черная перчатка, знак Палаты, фамилия Терран, моя связь с ним. Сколько совпадений вам нужно?

Рейнард посмотрел на меня спокойно. Это спокойствие злило сильнее крика.

— Столько, чтобы вас не объявили женщиной, которая решила обвинить нынешнего мужа ради оправдания первого.

Слова ударили точно туда, куда он целился.

Я отвернулась к мутному окну повозки.

— Вы умеете быть жестоким.

— Я умею считать, как будут бить по вам.

— Благородно.

— Практично. Благородство чаще хоронят.

Я хотела возразить, но сил не было. Утро тянулось слишком долго: побег, часовщик, пристань, Элиан, дверь, чужие люди, пуговица. Все произошло за несколько часов, а казалось, за это время успела закончиться прежняя жизнь.

Хотя прежняя закончилась раньше.

В Совете клятв.

Или в день, когда я приняла руку Кассиана.

— Сегодня вечером у нас прием, — вспомнила я вдруг.

Рейнард нахмурился.

— У кого «у нас»?

— У Терранов. Малый ужин. Я совсем забыла. Кассиан напомнил бы за завтраком, если бы я не ушла.

— Кто будет?

— Несколько людей из Палаты. Советник Дарвий Лоран, кажется. Госпожа Мелисента Вейр из комиссии по клятвенным делам. Еще двое или трое, кого Кассиан считает полезными.

— Полезными для чего?

— Для всего.

Рейнард откинулся на спинку повозки.

— Он не отменит ужин.

— Почему?

— Потому что так удобнее показать, что вы под присмотром, спокойны и никуда не исчезали. Если он уже знает о вашей поездке, прием станет проверкой. Если не знает, все равно станет.

— Значит, мне нужно не идти.

— Наоборот. Вам нужно быть там безупречной.

Я устало посмотрела на него.

— Вы тоже любите делать запрет похожим на совет?

— Я люблю, когда люди выбирают не самый быстрый способ проиграть.

— И что я должна делать на ужине?

— Слушать.

— Я умею.

— Нет. Вы умеете спорить. Это разные навыки.

— Вы невыносимы.

— Это уже не первый ваш комплимент.

Повозка остановилась в переулке за квартал от дома Терранов. Рейнард не вышел сразу. Достал из кармана маленький серый платок и протянул мне.

— Вытрите кровь на ладони.

Я посмотрела на красную царапину.

— Это не кровь, а след пуговицы.

— Для человека, который ищет повод спросить, где вы были, разницы нет.

Я взяла платок.

— Как мне получить пуговицу обратно?

— Через часовщика.

— Когда?

— Когда она перестанет кричать чужим страхом.

— Это значит никогда?

— Это значит, когда я смогу снять первый слой.

Он уже взялся за ручку дверцы, но я остановила его:

— Рейнард.

Он повернул голову.

Я впервые назвала его по имени. Без титула, без фамилии. Просто потому, что после пристройки у Серых конюшен «господин Сорель» звучало слишком далеко от той грязи, через которую он вывел меня живой.

— Что?

— Если Элиан сказал правду, Кассиан не просто убил Дамиана. Он женился на мне после этого.

— Да.

— Зачем?

Рейнард ответил не сразу.

— Есть несколько вариантов.

— Назовите худший.

— Худший? Он женился не после убийства, а ради того, что могло проснуться в вас после смерти Орсо.

Я медленно сжала пальцы на платке.

— Мой дар.

— Брачные эхо редко откликаются так сильно. Дамиан мог знать, что вы услышите его, если он умрет. Кассиан тоже мог знать.

— Тогда я не жена.

Слова вышли тихо.

Рейнард смотрел на меня внимательно, без прежней резкости.

— Что?

— Я не жена. Я вещь, которую поставили в нужную комнату и ждут, когда она начнет работать.

Лицо его стало жестче.

— Не делайте за него грязную работу.

— Какую?

— Не превращайте себя в вещь его словами. Даже если он именно так и думал.

Мне нечем было ответить.

Рейнард открыл дверцу.

— На ужине не смотрите на его запястье слишком часто.

Я подняла глаза.

— Почему вы решили, что я буду?

— Потому что теперь это сделает любая женщина на вашем месте.

— А что сделал бы дознаватель?

— Дознаватель смотрел бы на тех, кто заметит, что вы смотрите.

Он вышел первым, проверил переулок и только потом помог мне спуститься. Его рука была сухой, теплой, без нажима. Он отпустил сразу, как только я встала на мостовую.

Совсем не так, как Кассиан.

И именно поэтому я заметила это слишком ясно.

— Идите, — сказал Рейнард. — До дома дойдете одна. Если вас спросят, где были, не украшайте.

— Простая ложь требует выдержки.

— Начинаете учиться.

Я пошла не оглядываясь.

В дом Терранов вошла через оранжерею. Садовник видел меня, но сделал вид, что подрезает сухую ветку с таким вниманием, будто от нее зависела судьба королевства. Я поднялась в комнаты служебным ходом, переоделась и успела умыться за несколько минут до того, как Лина постучала в дверь.

Она вошла с таким лицом, будто ждала увидеть мой призрак.

— Госпожа... вы здесь.

— Как видишь.

— Господин магистр спрашивал вас утром.

— И что ты сказала?

— Что вы отдыхаете и просили не беспокоить.

— Спасибо.

Она опустила глаза.

— Я не умею хорошо лгать.

— Не нужно хорошо. Нужно коротко.

Лина кивнула, но руки у нее дрожали.

— Сегодня ужин, госпожа. Госпожа Вирс велела приготовить изумрудное платье.

Изумрудное.

Кассиан выбрал его сам месяц назад. Сказал, что этот цвет делает мое лицо живым. Тогда мне показалось, это почти нежность. Теперь я подумала: изумруд хорошо смотрится рядом с серебром Терранов. С ним я выглядела не женщиной, а знаком благополучного дома.

— Принеси, — сказала я.

— И еще... магистр просил передать, что будет ждать вас внизу к восьми.

— Он вернулся?

— Да, госпожа. Час назад.

Час назад.

Значит, пока я отмывала грязь с подола, он уже был дома. Знал или не знал? Отправил ли он людей к Элиану? Были ли те серые плащи его людьми или людьми кого-то еще? Вопросы множились, но вечер требовал не ответов, а лица.

К восьми я была готова.

Изумрудное платье сидело безупречно. Плотный шелк, темная вышивка, открытая шея, длинные рукава до запястий. На руке — кольцо Терранов. Кольцо Дамиана спрятано, письмо оставлено, пуговица у Рейнарда. Если Кассиан решит проверить меня сегодня, он найдет только женщину, которая слишком хорошо оделась к ужину после тяжелого дня.

Когда я спустилась, он ждал у подножия лестницы.

В черном официальном сюртуке, с серебряной цепью магистра, спокойный, собранный, красивый той опасной красотой, которую дают власть и привычка к повиновению. Он посмотрел на меня так, будто за последние сутки между нами не было ни ночного допроса, ни закрытой двери, ни сбежавшей жены.

— Ты великолепна, — сказал он.

— Спасибо.

Он подал руку.

Я вложила пальцы в его ладонь.

На этот раз не задержалась. Не дала ему повода.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Лучше.

— Ты отдыхала?

— Да.

Ложь была простой.

Рейнард был бы доволен.

Кассиан повел меня в малую столовую, где уже собирались гости. Их оказалось шестеро. Советник Дарвий Лоран — плотный мужчина с мягким голосом и глазами человека, который помнил слишком много чужих долгов. Госпожа Мелисента Вейр — тонкая, седая, в лиловом платье, с пальцами, унизанными кольцами клятвенной комиссии. Магистр Савен Ротт из архивного надзора. Его жена Илисса, молчаливая красавица с усталым взглядом. И еще двое молодых чиновников, которых Кассиан держал ближе к дверям, чем к столу.

Меня приветствовали осторожно.

Не как хозяйку.

Как женщину, вокруг которой случилось что-то неудобное.

Кассиан тут же взял на себя разговор.

— Алеста сегодня еще слаба после процедуры опознания, — сказал он с мягкой улыбкой. — Но она настояла, что не позволит мне отменить вечер из-за ее усталости.

Все посмотрели на меня с одобрением.

Вот она, забота. Вот он, супруг, который оберегает жену, но уважает ее силу. Вот она, спокойная госпожа Терран, пережившая печальное известие и все же вышедшая к гостям.

Я улыбнулась.

— Кассиан преувеличивает. Усталость не повод лишать дом обещанного ужина.

— Очень достойно, дорогая, — сказала Мелисента Вейр. — В наше время женщины слишком легко делают из чувств государственное событие.

— Иногда государственные события и начинаются с того, что женщину не слушают, — ответила я.

Кассиан едва заметно сжал мою руку.

Не больно.

Предупреждающе.

Мелисента подняла брови, потом рассмеялась.

— О, у вас острый ум.

— Мне часто советовали его не показывать.

— Плохой совет. Мужчинам скучно с совсем послушными женами.

— Не всем, — сказала Илисса Ротт тихо.

За столом повисла короткая пауза.

Ее муж, магистр архивного надзора, повернул к ней голову. Илисса опустила взгляд на тарелку. Я заметила это, потому что сегодня была настроена замечать все: движения рук, чужие паузы, несказанные слова, следы страха.

Ужин начался.

Кассиан посадил меня по правую руку от себя. Слева от него сидел Дарвий Лоран. Напротив — Мелисента и Савен Ротт. Такое расположение позволяло Кассиану видеть меня, гостей и двери одновременно. Он даже за столом выбирал место как человек, привыкший контролировать выходы.

Говорили сначала о погоде, потом о новом законе о наследственных клятвах, потом о пожаре в северном приделе храма Святой Астеры.

Я едва не подняла глаза.

Северный придел действительно ремонтировали. Кассиан не проверял меня наугад. Он знал.

— К счастью, огонь не задел поминальные чаши, — сказала Мелисента. — Представляете, какой скандал? Полгорода решило бы, что мертвые обиделись.

— Мертвые редко обижаются, — заметил Дарвий Лоран. — Они обычно молчат.

— Не всегда, — сказала я.

Разговор остановился на долю секунды.

Кассиан поднял бокал.

— Алеста имеет редкий опыт работы с клятвенными следами. Ее первый брак был связан с архивным домом Орсо.

Мягко.

Вежливо.

Он объяснил мою фразу раньше, чем кто-то успел увидеть в ней вызов.

— Ах да, бедный магистр Орсо, — произнес Савен Ротт. — Прискорбная история. Впрочем, его исследования давно вызывали вопросы.

Я спокойно положила вилку.

— Какие именно?

Савен посмотрел на Кассиана, потом на меня.

— Скорее профессиональные. Архивные методы, спорные носители, работа с нестабильными клятвами.

— Запрещенные пластины? — спросила я.

Кассиан повернул ко мне голову.

Взгляд был спокойным.

Слишком спокойным.

Савен откашлялся.

— Вы хорошо осведомлены.

— На опознании при останках Дамиана нашли такую пластину. Мне сказали, что она запрещенная.

— Если сказали, значит, были основания.

— А когда ее запретили?

Савен замолчал.

Дарвий Лоран чуть заметно улыбнулся в бокал. Мелисента Вейр смотрела на меня уже с настоящим интересом. Илисса Ротт не поднимала глаз, но пальцы ее сжались вокруг ножки бокала.

Кассиан мягко коснулся моей руки.

— Алеста, дорогая, вряд ли господин Ротт пришел к нам с реестром классификаций.

— Разумеется, — сказала я. — Простите. После вчерашнего мне трудно не думать о деталях.

— Это естественно, — откликнулась Мелисента. — Женская память цепляется за мелочи, когда сердце ищет опору.

— Иногда мелочи — единственное, что не успевают подделать, — ответила я.

Кассиан улыбнулся гостям.

— Моя жена после общения с архивами стала опасно внимательна.

— Это достоинство, — сказал Дарвий Лоран. — Если не мешает спать мужу.

Смех прошел по столу, негромкий, приличный. Разговор перешел на новый театр, потом на последнюю помолвку в доме Каверн. Но я уже получила то, что хотела: Савен Ротт знал о пластинах больше, чем сказал. Илисса боялась его. Мелисента любила наблюдать за трещинами в чужих браках. Дарвий Лоран замечал все и пока не выбирал сторону.

А Кассиан играл мужа безупречно.

Он следил, чтобы мне подливали воду, а не вино. Отодвигал блюда, к которым я не притрагивалась. Один раз наклонился и тихо спросил:

— У тебя болит голова?

Так заботливо, что Мелисента умиленно посмотрела на нас.

— Нет, — ответила я так же тихо. — Только память.

Его пальцы на ножке бокала замерли.

И именно тогда рукав его сюртука чуть сдвинулся.

На левом запястье, у самой кости, открылся тонкий ожог.

Не свежий. Но глубокий. Неровный, серебристый, будто металл не просто обжег кожу, а оставил под ней след клятвенного разрыва.

Здесь.

Элиан Сеттар ткнул себе в запястье.

Здесь. Серебро кусало.

Я смотрела всего миг.

Ровно столько, сколько могла позволить себе женщина, заметившая деталь в движении мужа. Потом перевела взгляд на свечи, на бокал, на собственную тарелку.

Не слишком часто, сказала память голосом Рейнарда. Смотрите на тех, кто заметит, что вы смотрите.

Я посмотрела не на ожог.

На Дарвия Лорана.

Советник видел.

Не ожог. Меня. Мой взгляд. То, как я быстро отвела глаза. И на его лице впервые за вечер исчезла вежливая мягкость.

Он что-то знал.

Или понял, что я знаю.

Ужин продолжался еще почти час.

За это время я улыбалась, отвечала на вопросы, слушала разговоры о пустяках и держала спину прямо. Кассиан был внимателен ко мне до конца вечера. Он ни разу не задал прямого вопроса. Ни разу не упрекнул. Ни разу не показал гостям, что между нами стоит не усталость, а дело об убийстве.

Когда гости поднялись, он проводил каждого лично.

Мелисента поцеловала воздух у моей щеки.

— Берегите себя, дорогая. Слишком много правды вредно женскому лицу.

— Неправда вредит сильнее, — сказала я.

Она засмеялась.

— Теперь понимаю, почему магистр Терран на вас женился.

Я посмотрела на Кассиана, стоявшего рядом.

— Я тоже начинаю понимать.

Он не изменился в лице.

Когда последняя карета отъехала, дом наконец опустел от чужих голосов. Слуги убирали столовую. В холле догорали лампы. Я хотела подняться наверх, но Кассиан остановил меня у лестницы.

— Прогуляемся в саду.

Это не было вопросом.

Я устала настолько, что спорить было почти больно. Но отказаться значило показать, что я боюсь.

— Сейчас холодно.

— Я попрошу плащ.

— Не нужно. Я выдержу.

Мы вышли через стеклянные двери в сад. Ночь была влажная, дорожки блестели после дождя, в оранжерее горел слабый свет. Из дома за нами не пошли. Кассиан сделал так, чтобы разговор остался без свидетелей.

Как всегда.

— Ты сегодня была великолепна, — сказал он.

— Ты уже говорил.

— За ужином это была вежливость. Сейчас — оценка.

— Ты оцениваешь жену?

— Сегодня да.

Я остановилась у низкой каменной чаши, где после дождя собралась вода. В ее темной поверхности отражались окна дома.

— И каков результат?

Кассиан встал рядом. Не слишком близко. Но достаточно, чтобы я чувствовала его присутствие.

— Ты умнее, чем была год назад.

— Люди часто умнеют после унижения.

— И опаснее.

— Для кого?

Он посмотрел на меня.

— Для себя.

Я почти рассмеялась. Устало, тихо, без радости.

— Ты все еще держишься этой версии.

— Потому что она пока самая милосердная.

— Милосердие не твоя сильная сторона, Кассиан.

— Ты удивилась бы.

Я повернулась к нему.

— Правда? Тогда удиви меня. Скажи, что случилось с Дамианом.

Он молчал.

— Скажи, почему его внесли в реестр мертвых до официального обнаружения тела.

Ничего.

— Скажи, почему пластину назвали запрещенной после его смерти.

Он смотрел на меня так, будто я подходила к краю, который он уже мысленно отметил для себя.

— Скажи, почему человек у Серых конюшен боится магистра с ожогом на левом запястье.

Вот теперь его лицо изменилось.

Не сильно.

Но я увидела.

Кассиан очень медленно поднял левую руку и поправил манжету, закрывая ожог.

— Ты все-таки поехала к Сеттару.

Я не ответила.

Он и не ждал.

— Его память повреждена, — сказал Кассиан. — Любые его слова бесполезны.

— Я не сказала его имя.

— Не нужно быть дознавателем, чтобы понять маршрут женщины, которая задает вопросы о мертвом кучере.

— Он не мертв.

— Пока.

Холод прошел вдоль позвоночника.

— Это угроза?

Кассиан повернулся ко мне полностью.

— Это предупреждение. Ты входишь в круг людей, которые не станут щадить ни тебя, ни тех, кто окажется рядом. Кучер, служанка, бывший дознаватель, управляющий Орсо — все они станут расходом, если ты продолжишь.

Рейнард.

Лина.

Эллар.

Элиан.

Он назвал их не случайно. Не всех прямо, но достаточно точно, чтобы я поняла: дом слушал, город смотрел, а Кассиан собирал нитки быстрее, чем я хотела верить.

— Ты хочешь, чтобы я остановилась из страха за других.

— Я хочу, чтобы ты поняла цену.

— Ты сам ее назначаешь?

— Нет.

— Но платят почему-то те, кто мешает тебе.

Он приблизился на шаг.

— Ты считаешь меня убийцей?

Вопрос был прямым.

Слишком прямым.

Если бы я сказала «да», он получил бы то, чего ждал: эмоцию, обвинение, признание моей готовности идти против него. Если сказала бы «нет», солгала бы так явно, что унизила бы себя.

Я выбрала третье.

— Я считаю тебя человеком, который боится правды о смерти Дамиана больше, чем моей ненависти.

Кассиан долго смотрел на меня.

Потом тихо сказал:

— Моя бедная Алеста. Ты думаешь, ненависть защищает лучше любви.

Я напряглась.

— Не говори со мной так.

— Как?

— Будто я уже проиграла, но ты достаточно великодушен, чтобы жалеть меня.

Он поднял руку.

Я не отступила.

Пальцы Кассиана коснулись пряди у моего виска. Очень легко. Почти нежно. Со стороны это движение могло бы показаться лаской.

— Я не хочу тебя ломать, — сказал он.

— Но умеешь.

— Да.

Вот она.

Честность.

Голая, тихая, страшнее угроз.

Я отвела его руку от своего лица.

На этот раз коснулась именно левого запястья. На миг. Пальцами по ткани над скрытым ожогом.

Кассиан замер.

— Серебро кусает только тех, кто держит чужую клятву силой, — сказала я.

Его взгляд стал темным.

— Это сказал Сеттар?

— Это сказал закон.

— Закон говорит больше, чем понимает.

— А мертвые?

Кассиан наклонился ближе.

— Мертвые говорят то, что живые успевают из них сделать.

Я встретила его взгляд и вдруг ясно поняла: он не просто скрывает убийство. Он уверен, что имеет право скрывать. Может быть, даже уверен, что поступил правильно.

От этого стало хуже.

Преступник, который знает, что он преступник, оставляет щели для вины. Человек, считающий себя необходимым злом, закрывает двери надежнее.

— Тогда я буду слушать живых, — сказала я. — Пока они еще могут говорить.

Кассиан убрал руку.

— Будь осторожна с теми, кого выбираешь живыми свидетелями.

— Это снова предупреждение?

— Нет, Алеста. Это просьба.

— Твои просьбы слишком часто звучат как будущие обвинения.

Он ничего не ответил.

Мы вернулись в дом молча. У лестницы он не стал подавать мне руку. Я поднялась одна и впервые за этот день почувствовала, что едва держусь на ногах.

В комнате меня ждала Лина. Бледная, с огромными глазами.

— Госпожа, простите, я не должна была... Но это передали для вас.

Она протянула мне маленький бумажный сверток.

— Кто?

— Не знаю. Нашла в корзине с чистыми салфетками. Там было ваше имя.

Я закрыла дверь, развернула сверток.

Внутри лежала не пуговица.

Тонкая полоска бумаги, свернутая в трубочку. На ней было всего несколько слов, написанных неровным почерком.

«Кучера увезли не наши. Сорель».

Я села на край кровати.

Значит, люди у Серых конюшен были не Рейнарда. Не Гарса. И, возможно, не Кассиана.

Их было больше.

Тех, кому нужно было молчание Элиана.

Тех, кому было удобно верить лжи.

На бумаге ниже виднелась еще одна строка, почти стертая, будто Рейнард дописал ее в спешке:

«Не оставайтесь завтра одна».

Я медленно сжала записку.

За дверью дома Терранов было слишком много врагов.

Но самый опасный все еще спал под одной крышей со мной.