Я не сразу открыла дверь.

В такие мгновения время перестает идти ровно. Оно растягивается между одним ударом сердца и следующим, между светлой полосой под дверью и кольцом Дамиана, лежащим под моей ладонью на письменном столе.

— Алеста, — повторил Кассиан. — Я знаю, что ты не спишь.

Я смотрела на темное серебро между пальцами и думала только о том, куда его деть.

Не в ящик. Слишком очевидно. Не в книгу. Он уже видел книги Дамиана в моих руках. Не в камин. После прошлого разговора это стало бы первым местом для проверки.

Кольцо было холодным, но кожа под ним горела.

— Одну минуту, — ответила я.

Голос прозвучал ровно. Это помогло мне самой поверить, что у меня действительно есть минута.

Я подошла к туалетному столику, взяла маленькую баночку с рисовой пудрой и вынула из нее внутреннее дно. Там прежде лежали серьги матери, слишком простые для приемов и слишком дорогие для того, чтобы отдавать их в общий ларец. Я переложила кольцо туда, присыпала сверху пудрой, закрыла баночку и поставила ее среди других. Женские мелочи обычно не интересовали мужчин до тех пор, пока не становились уликами.

Потом поправила халат, пригладила волосы и открыла дверь.

Кассиан стоял в коридоре без сюртука, в одной темной жилетке и рубашке с закатанными рукавами. Для другого мужчины это выглядело бы домашним. Для него — почти неприлично откровенным. На запястье я снова заметила старый след ожога, тонкую неровную линию у самой кости.

След от клятвенного серебра.

Вчера я только отметила его. Сегодня он стал вопросом.

— Ты заперлась, — сказал он.

— Я всегда запираюсь на ночь.

— Не всегда.

— Значит, стала осторожнее.

Он посмотрел за мое плечо, в комнату. Не грубо. Но достаточно прямо, чтобы я поняла: он хочет войти.

Я не отступила.

— Ты пришел пожелать мне спокойной ночи?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Люди, которых я отправил в дом Орсо, нашли вскрытый тайник.

Вот и все.

Не сразу. Не грубо. Но дверь, которую я считала закрытой, уже стояла распахнутой за моей спиной.

Я медленно выдохнула.

— Тайник в пустом шкафу?

Кассиан слегка наклонил голову.

— Ты не удивилась.

— Я не слепая. Там была метка. Если твои люди ее нашли, значит, смотрели туда же, куда я.

— Они нашли след вскрытия.

— После Палаты?

— После тебя.

— Докажешь?

Он молчал несколько секунд. В коридоре горели две настенные лампы, и свет ложился на его лицо ровно, без мягкости. В такие минуты Кассиан казался не человеком, а хорошо составленным решением, в котором все лишнее вычеркнули заранее.

— Я не хочу доказывать тебе вину, — сказал он. — Я хочу понять, что ты забрала.

— А если ничего?

— Тогда почему не пригласишь меня войти и посмотреть?

Я улыбнулась.

Не весело. Просто потому, что другой защиты в эту секунду у меня не было.

— Потому что я устала от мужей, которые входят в мою жизнь, мои комнаты и мои решения без разрешения.

В его глазах мелькнуло раздражение. Впервые за вечер настоящее.

— Сейчас не время для красивых формулировок.

— А для обыска жены время подходящее?

— Если жена приносит из опечатанного кабинета неизвестный предмет, да.

— Ты называешь это заботой?

— Сегодня нет, — сказал он. — Сегодня я называю это необходимостью.

Он сделал шаг вперед.

Я подняла руку и уперлась ладонью в косяк, не давая ему пройти.

Это было смешно. При желании Кассиан мог отодвинуть меня одним движением. Но между нами стояла не только моя рука. Между нами стояли правила высшего дома, слуги за поворотом, его собственная репутация человека, который никогда не теряет лицо.

— Не заставляй меня, — тихо сказал он.

— Что именно? Нарушить приличия? Или признать, что ты мне не доверяешь?

— Я тебе не доверяю.

Честность прозвучала резко.

Я почти оценила ее.

— Тогда мы наконец равны.

Он смотрел на меня долго. Потом опустил взгляд на мою руку на косяке. Не коснулся. Не убрал. Просто посмотрел, и от этого пальцы сами захотели дрогнуть.

Я удержала их на месте.

— Дамиан Орсо был опаснее, чем ты хочешь помнить, — сказал Кассиан. — Его бумаги могут навредить тебе.

— Все, что связано с Дамианом, почему-то начинает вредить мне только после того, как попадает в твои руки.

— Ты не понимаешь масштаба.

— Тогда объясни.

— Не могу.

— Не хочешь.

— Не могу, — повторил он жестче. — Есть дела, где правда не освобождает. Она только выбирает следующую жертву.

— Очень удобно для тех, кто прячет убийства.

Слова сорвались слишком быстро.

Кассиан замер.

Я поняла ошибку сразу. Не потому, что обвинение было ложным. Потому что оно было преждевременным. Рейнард предупреждал: если я решу, что Кассиан виновен, начну искать только подтверждения. А сейчас я почти дала ему понять, что уже ищу.

— Убийства? — переспросил он.

Я заставила себя нахмуриться, как человек, которого неверно поняли.

— Смерти. Протоколы. Глухие эхо. Называй как хочешь.

— Кто сказал тебе о глухих эхо?

Тишина стала тонкой, как стекло.

Вот теперь я действительно испугалась.

Не за себя. За письмо. За дом Орсо. За Дамиана, который даже после смерти оставил слова, способные выдать меня одним неверным вдохом.

— Дамиан, — сказала я.

Кассиан чуть подался вперед.

— Когда?

— Еще до расторжения. Он работал с архивами. Иногда приносил домой обрывки мыслей, как другие мужчины приносят запах табака.

Полуправда. Самая полезная форма лжи.

Кассиан не поверил полностью. Но и опровергнуть не мог.

— Ты должна отдать мне все, что нашла, — сказал он.

— Я нашла пустой кабинет, пыльный справочник и управляющего, который боится Палаты больше, чем смерти хозяина. Что из этого тебе нужно?

— Алеста.

— Нет, Кассиан.

Он впервые за долгое время выглядел почти усталым. Не слабым, не растерянным, а уставшим от того, что я не становлюсь удобной.

— Ты думаешь, я твой враг.

— Я думаю, что ты слишком много знаешь и слишком мало говоришь.

— Это разные вещи.

— Для жены — нет.

Он усмехнулся без радости.

— Теперь ты вспоминаешь, что ты жена?

— Я вспоминаю это каждый раз, когда твоя фамилия закрывает передо мной двери.

Кассиан посмотрел вглубь комнаты еще раз.

Я поняла: сейчас он решает. Войти или нет. Потребовать обыск или отступить. Если войдет, он найдет письмо? Нет, письмо уже в подкладке шкатулки. Кольцо? Возможно. Баночка с пудрой не была надежным тайником, только быстрым. Но если он начнет проверять все женские вещи, его контроль станет явным, грубым, не оставляющим места для красивых объяснений.

Кассиан не любил явное.

Он отступил первым.

— Завтра ты останешься дома.

— Нет.

— Это не просьба.

— Тогда и мой ответ не вежливость.

— Я могу закрыть ворота.

— Можешь. А я могу написать прошение в Совет клятв о брачном надзоре и указать, что магистр Палаты ограничивает мои передвижения после опознания бывшего мужа. Как думаешь, Кассиан, сколько людей с удовольствием прочитают эту жалобу до того, как ее отклонят?

Он смотрел на меня с новым выражением.

Не гнев.

Не страх.

Интерес.

Неприятно было понимать, что именно сейчас я стала для него не женой, не обязанностью, не женщиной, которую нужно удержать, а задачей, достойной его внимания.

— Дамиан плохо на тебя влиял, — сказал он.

— Нет. Он слишком поздно начал.

Я закрыла дверь сама.

Не хлопнула. Просто закрыла и повернула ключ.

Только после этого позволила себе сесть на пол прямо у порога. Ноги больше не держали. Руки тоже. В висках стучала кровь, в горле стоял сухой ком. Я сидела в темноте и слушала, как шаги Кассиана удаляются по коридору.

Он не стал ломать дверь.

Значит, пока боялся не меня.

Боялся того, что я могла вынести из пустого кабинета.

Утром я проснулась еще до рассвета.

Сон был коротким и бесполезным. Мне снилась вода под Северным мостом, но вместо Дамиана за перила держалась я сама. Чья-то рука в черной перчатке разжимала мои пальцы один за другим, спокойно, почти ласково. Я проснулась в тот момент, когда сорвалась вниз, и долго лежала, глядя в серый потолок, пока сердце не перестало биться в горле.

Кассиан велел мне остаться дома.

Значит, ехать нужно было сразу.

Я оделась без помощи Лины: темное простое платье, старый плащ, перчатки без герба Терранов. Письмо Дамиана я оставила в подкладке шкатулки. Брать его с собой было бы глупо. Кольцо спрятала иначе: зашила в узкий внутренний карман корсета, рядом с косточкой. Неприятно, зато надежнее пудры.

Выйти через главный вход было невозможно. Через служебный — почти невозможно. Но у дома была оранжерея, а у оранжереи — дверь для садовника, которую зимой редко запирали магически, потому что от нее тянуло сыростью и защитные нити быстро портились.

Я успела пройти сад до того, как на востоке посветлело.

У ворот для поставщиков меня заметил мальчик-слуга с корзиной для угля. Он открыл рот, но я приложила палец к губам и протянула ему серебряную монету.

— Я была в оранжерее, — сказала я.

Он посмотрел на монету.

— Вы там и были, госпожа.

— Умный мальчик.

— Просто бедный, госпожа.

Это был самый честный ответ за последние дни.

На улице я наняла первый извозчичий экипаж без гербов и велела везти меня к улице Семи Фонарей. Рейнард дал знак через часовщика, но ждать правильного канала у меня не было времени. Мне нужен был он сам. Если я пойду к Элиану Сеттару одна и Дамиан окажется прав, первый живой след может стать последним.

Лавка часовщика стояла между булочной и мастерской по ремонту зонтов. Над дверью висели семь маленьких фонариков, хотя сейчас горели только три. В витрине тикали десятки часов: карманные, настенные, дорожные, детские, с кукушкой, с серебряным боем, с магическими стрелками, которые показывали не время, а оставшийся срок обещания.

Я вошла, когда хозяин только снимал ставни.

Старик с узким лицом поднял глаза и сразу посмотрел на мои руки. Не на лицо. Не на платье. На руки.

— Часы? — спросил он.

Я положила на прилавок половину карточки Рейнарда.

— Они снова спешат.

Часовщик взял карточку, перевернул, посмотрел на три точки над линией и спрятал под прилавок.

— Все часы спешат, когда люди торопятся.

— А когда опаздывают?

— Тогда обычно уже не приходят.

Мне не понравился этот ответ.

— Мне нужен господин Сорель.

— Многим нужен.

— Мне срочно.

Старик взял маленькие щипцы и начал поправлять механизм карманных часов так спокойно, будто перед ним не стояла женщина, сбежавшая из дома магистра Палаты.

— Срочность не делает вас единственной.

— Передайте ему имя Элиан Сеттар. Нижняя пристань. Серые конюшни. И что у меня есть причина идти туда сегодня.

Щипцы остановились.

На лице часовщика ничего не изменилось, но в лавке сразу стало тише, хотя часы продолжали тикать.

— Откуда у вас это имя?

— От мертвого человека.

— Плохой источник.

— Зато настойчивый.

Он поднял на меня глаза.

— Ждите в задней комнате. Если за вами пришли, я вас не знаю.

— А если за мной не пришли?

— Тогда тоже.

Задняя комната пахла маслом, пылью и сушеными яблоками. Там стояли два стула, узкая лежанка и стол, заваленный разобранными механизмами. На стене висели часы без стрелок. Я села и только тогда поняла, что дрожу от холода.

Или от того, что впервые за долгое время действовала не внутри чужого разрешения.

Рейнард появился через двадцать минут. Без стука. В сером пальто, с мокрыми от тумана волосами и таким лицом, будто я была именно той неприятностью, которую он ожидал с утра.

— Вы совсем не умеете ждать, госпожа Терран.

Я встала.

— Доброе утро и вам.

— Я просил не ходить, если за вами следят.

— За мной следят дома. Поэтому я ушла до того, как слежка проснулась.

— Блестяще. Преступники обычно тоже уважают утренний сон.

— Если хотите отчитать меня, делайте это по дороге.

— Я еще не сказал, что пойду.

— Скажете.

— Почему вы так уверены?

Я достала из рукава копию письма, которую успела сделать ночью на тонкой бумаге. Не все письмо. Только строки об Элиане Сеттаре и пуговицах. Оригинал оставался дома.

Рейнард прочитал, и его лицо стало серьезнее.

— Где подлинник?

— В безопасном месте.

— В доме Террана?

— Я сказала: в безопасном месте, а не в разумном.

Он посмотрел на меня так, будто хотел выругаться, но вспомнил, что перед ним все-таки дама.

— Вы принесли копию, но не подлинник. Уже лучше.

— Я рада, что мое обучение вас устраивает.

— Не обольщайтесь. Вы все еще двигаетесь так, будто хотите, чтобы вас поймали.

— А вы все еще говорите так, будто не собираетесь помогать, но уже ищете шляпу.

Рейнард задержал на мне взгляд.

Потом надел шляпу.

— Нижняя пристань грязная, шумная и не любит дорогие лица. Опустите вуаль ниже, не спорьте на улице и не называйте мое имя при посторонних.

— Как мне вас называть?

— Никак.

— В разговоре это неудобно.

— Прекрасно. Меньше разговоров.

Часовщик проводил нас через черный ход. Во дворе стояла закрытая повозка с выцветшей эмблемой прачечной. Рейнард открыл дверцу.

— Садитесь.

— Вы приехали в этом?

— Нет, я ношу повозки в кармане для впечатлительных вдов.

Я посмотрела на него.

— У вас тяжелый характер.

— Зато легкая повозка. Садитесь.

Я села.

Мы поехали не сразу к пристани. Рейнард велел кучеру сделать круг через рыбный рынок, потом свернуть к складам, потом снова вернуться на широкую дорогу. Я сначала молчала, потом не выдержала:

— Вы проверяете хвост?

— Да.

— И?

— Вы либо ушли чисто, либо за вами послали людей умнее меня.

— Такое бывает?

— Что люди умнее меня? Редко, но я стараюсь не исключать неприятное.

Он сказал это так сухо, что я почти улыбнулась.

Почти.

Нижняя пристань открылась за последним поворотом: мокрые деревянные настилы, склады с облупленными вывесками, крики грузчиков, запах рыбы, дегтя и холодной реки. Здесь столица переставала притворяться благородной. Вода била о сваи, канаты скрипели, люди ругались открыто, а не вежливыми фразами за фарфоровыми чашками.

Серые конюшни стояли у самого края пристани.

Длинное низкое здание, крыша в пятнах плесени, ворота перекошены, над входом висела старая доска с нарисованной лошадью. Лошадь когда-то была серой, теперь стала цвета грязной муки.

Рейнард остановил меня у угла склада.

— С этого момента говорю я.

— Почему?

— Потому что вы выглядите как женщина, которая считает, что прямой вопрос обязан получить прямой ответ.

— А это плохо?

— На Нижней пристани за это могут дать прямым кулаком в лицо.

— У меня есть вы.

— Я не украшение при вашей смелости.

— А кто?

Он посмотрел на меня с раздражением, но ответил:

— Человек, который хочет дожить до вечера.

В конюшнях было тепло и душно. Пахло лошадьми, мокрым сеном, кожей и дешевым табаком. У стойла возился плотный мужчина с рыжими бакенбардами. Он окинул нас взглядом и сразу решил, что мы не покупатели.

— Закрыто.

— Для кого? — спросил Рейнард.

— Для всех, кто не привел лошадь.

— Нам нужен Элиан Сеттар.

Мужчина перестал натягивать ремень.

— Нет тут такого.

— Был.

— Много кто был.

— Он работал кучером на ночных выездах. Возил закрытые экипажи. Бледный, с родимым пятном у виска, левую руку держит хуже правой.

Рыжий посмотрел внимательнее.

— Вы из Палаты?

— Хуже, — сказал Рейнард. — Я задаю вопросы без жалованья.

Мужчина усмехнулся, но глаза остались настороженными.

— Сеттар больше не ездит.

— Умер?

— Нет. Был бы умер, хлопот меньше.

— Где он?

Рыжий сплюнул в солому.

— А мне какая выгода помнить?

Рейнард положил на деревянную перегородку монету. Не крупную. Достаточную, чтобы разговор начался, но не настолько щедрую, чтобы нас сочли отчаявшимися.

— Такая.

Рыжий накрыл монету ладонью.

— В задней пристройке. Только толку от него нет. После той ночи он половину слов забыл, вторую путает. Иногда свое имя спрашивает.

Я невольно шагнула вперед.

— После какой ночи?

Рейнард бросил на меня предупреждающий взгляд.

Поздно.

Рыжий сразу перевел внимание на меня.

— А вы кто ему будете?

— Никто, — ответил Рейнард. — Она платит.

— Тогда пусть платит больше.

Я достала из кошеля вторую монету и положила рядом с рукой рыжего. Рейнард тихо выдохнул, явно считая это ошибкой, но спорить не стал.

— После какой ночи? — повторила я.

Мужчина взял монету.

— После моста. Привез экипаж без пассажира, сам в крови, глаза пустые. Лошадь загнал так, что бедная неделю хромала. С тех пор все у него в голове перемешалось. То говорит, что возил покойника, то что магистра, то что дождь был сухой. В общем, дурной стал.

— Кто его лечил? — спросил Рейнард.

— Лекарь из Палаты приходил.

— Имя?

— А мне откуда знать? У них у всех лица такие, будто родились уже с печатью на лбу.

— Что с формой Сеттара?

Рыжий насторожился.

— С какой еще формой?

— Рабочей. Плащ, жилет, пуговицы.

— Вы что, за тряпками пришли?

— За памятью, — сказал Рейнард.

Рыжий замолчал.

Я видела, что он понял. Не все, но достаточно. В этом городе даже конюхи знали: вещи иногда говорят громче людей. Особенно если люди боятся.

— Форма у него, — буркнул он. — Не расстается. Спит с жилетом под головой, как с девкой.

— Отведите нас.

Задняя пристройка была низкой, с одним мутным окном. Внутри горела коптящая лампа. На узкой кровати сидел худой мужчина лет сорока, хотя выглядел старше. Волосы спутаны, щеки впалые, у левого виска темнело родимое пятно. Левую руку он держал на коленях, пальцы согнуты, будто их когда-то свело судорогой и не отпустило до конца.

Он смотрел на стену.

Рядом на табурете лежал темный кучерский жилет.

— Элиан, — позвал рыжий. — К тебе.

Мужчина моргнул.

— Куда?

— Не куда. Кто.

— Кто?

Рыжий поморщился.

— Вот видите.

Рейнард вошел первым, медленно, без резких движений.

— Элиан Сеттар?

Мужчина посмотрел на него.

— Был.

— А сейчас?

— Не помню.

У меня сжалось горло.

Не от жалости даже. От злости. Кто-то взял живого человека и вынул из него часть жизни, как вырывают страницу из книги, а потом бросил в пристройке у конюшен доживать между чужими насмешками.

— Вы возили Дамиана Орсо в ночь дождя? — спросил Рейнард.

Элиан нахмурился.

— Дождь был.

— Куда ехали?

— Дождь был сухой.

Рыжий развел руками.

— Я же сказал.

Рейнард не раздражался. Он присел напротив Сеттара, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Лошадь звали как?

Элиан заморгал.

— Лошадь?

— Та, которую вы загнали в ту ночь.

— Не я.

— Не вы?

— Она сама бежала. Я держал. Плохо держал.

— Как ее звали?

Элиан опустил взгляд на свою левую руку.

— Мира. Серая Мира. Упрямая, как жена пекаря.

Рейнард повернул голову ко мне.

Я поняла: память не была уничтожена полностью. Ее выжгли кусками. То, что привязано к страху, путалось. То, что привязано к привычке, оставалось.

— Хорошо, — мягко сказал он. — Мира везла экипаж. Кто сел первым?

Элиан долго молчал.

— Господин.

— Какой?

— Темный.

— В черном плаще?

— Все господа в черном, когда дождь.

Рейнард не стал спорить.

— Он говорил с вами?

— Нет. Сказал ехать. Нет. Не он. Другой сказал.

Я шагнула ближе, забыв о предупреждении молчать.

— Другой?

Элиан вздрогнул от моего голоса и посмотрел на меня.

Его глаза вдруг наполнились ужасом.

— Не надо.

Я остановилась.

— Я не причиню вам вреда.

— Не надо, госпожа.

Рыжий у двери выругался.

— Вот так всегда. Женщин боится, лекарей боится, воды боится.

— Почему женщин? — спросил Рейнард.

— А кто его знает? Увидит темные волосы, и все. Трясется.

Я медленно подняла руки, показывая, что не подойду ближе.

— Элиан, вы знаете меня?

Он мотнул головой.

— Нет.

— Тогда почему боитесь?

— Сказали... — Он схватился правой рукой за виски. — Сказали, если вспомню, она умрет.

В пристройке стало тихо.

Даже рыжий перестал шумно дышать.

Рейнард не смотрел на меня, но я почувствовала, как изменилось его внимание. Фраза была слишком точной, чтобы быть простой бредовой обрывкой.

— Кто сказал? — спросил он.

Элиан качался на кровати.

— Магистр.

У меня похолодели пальцы.

— Какой магистр? — тихо спросила я.

Элиан зажмурился.

— Нельзя. Он слышит через печати. Он слышит, когда имя.

— Здесь нет печатей Палаты, — сказал Рейнард.

— Есть. В голове есть.

Он ударил себя кулаком по виску. Рыжий шагнул вперед, но Рейнард поднял руку, останавливая.

— Не трогайте.

— Он сейчас разобьет себе череп.

— Если броситесь, будет хуже.

Рейнард говорил спокойно, но его лицо стало жестким.

— Элиан, слушайте меня. Имя говорить не нужно. Скажите, что было на руке у магистра.

Сеттар дышал часто.

— Перчатка.

— Цвет?

— Черная.

— Знак?

— Весы.

Я закрыла глаза на секунду.

Весы Палаты. Как в эхо.

— Магистров с таким знаком много, — сказал Рейнард. — Нужна деталь.

— Ожог, — выдохнул Элиан.

Я открыла глаза.

— Где?

Сеттар поднял дрожащую правую руку и ткнул себе в левое запястье.

— Здесь. Серебро кусало. Он злился, когда господин Орсо сказал, что клятвы помнят не тех.

Кассиан.

Я не произнесла имя. Не имела права. Но оно встало между нами так ясно, будто его написали на стене.

Рейнард поднялся.

— Жилет.

Рыжий сразу схватил вещь с табурета.

— Эй, это его.

— Мы не забираем.

— А что?

— Смотрим.

Рейнард взял жилет и разложил на столе у лампы. Темная ткань была старая, потертая, с пятнами, которые уже не отстирывались. На груди не хватало одной пуговицы. Две другие были разными: одну пришили позже, грубо, чужой ниткой.

— Вот, — сказал Рейнард.

Он коснулся старой пуговицы у воротника. Не пальцем, а краем своей треснувшей линзы. Стекло вспыхнуло тусклым синим, как вчера над кольцом.

Элиан застонал.

— Не надо. Оно кричит.

— Пуговица? — спросила я.

— Не всякая вещь держит эхо, — сказал Рейнард. — Но если человек в момент сильного страха сжимает одежду, иногда ткань и металл забирают край памяти.

— Это примут в суде?

— Нет. Но это покажет, куда идти дальше.

Линза дрожала в его руке. Синий свет усиливался. На стене пристройки появилась тень: не четкая картина, а подрагивающее пятно, как отражение в грязной воде.

Сначала я услышала лошадь.

Тяжелое дыхание. Стук копыт. Колеса по мокрому камню.

Потом голос Дамиана.

— Быстрее, Элиан. К Северному мосту.

Другой голос ответил из темноты экипажа:

— Не туда, магистр Орсо.

Он был тихим.

Искаженным.

Но не водой. Не ветром.

Чужой магией, наложенной поверх.

Элиан на кровати зажал уши.

— Я не слышу. Не слышу. Не слышу.

Тень на стене дрогнула. На миг я увидела внутренность экипажа: колено в темной ткани, край плаща, рука Дамиана на дверной ручке.

— Вы не должны были приходить, — сказал Дамиан. — Я оставил вам копии.

— Ты оставил слишком много следов, — ответил второй.

Рейнард напрягся.

— Еще, — прошептал он, будто мог приказать памяти.

Синий свет дернулся.

Картинка поплыла.

— Алеста не часть этого дела, — голос Дамиана стал резче. — Я вывел ее.

— Ты подарил ей мою фамилию.

— Чтобы увести от тебя.

— Нет, Дамиан. Ты подвел ее к моей двери.

Эхо оборвалось так резко, что лампа погасла.

В темноте Элиан закричал.

Рыжий выругался и бросился к нему. Рейнард схватил жилет, но тут снаружи раздался шум. Не лошади. Не рынок.

Шаги.

Много.

Рыжий побледнел.

— Стража.

Рейнард уже был у окна.

— Не стража.

— А кто?

Он посмотрел на меня.

— Люди, которые спешат напомнить господину Сеттару, что он ничего не помнит.

Мне не пришлось спрашивать, что делать дальше. Дверь пристройки затряслась от первого удара.

Рыжий схватил вилы.

Рейнард выругался сквозь зубы и сунул мне в руки пуговицу, которую успел срезать с жилета маленьким ножом.

— Спрячьте.

— А вы?

— Я буду делать вид, что все это планировал.

Дверь ударили снова. Дерево треснуло у задвижки.

Элиан на кровати шептал одно и то же:

— Если вспомню, она умрет. Если вспомню, она умрет.

Я сжала пуговицу в ладони.

Теперь у нас был не ответ.

У нас был живой человек, которого пытались добить, и вещь, которая помнила голос моего первого мужа лучше, чем весь закон Палаты.