Лина не вернулась к ужину.

Я сидела за столом напротив Кассиана, держала вилку в руке, смотрела на нетронутую рыбу под белым соусом и думала только о корзине с бельем, в которой лежали две мои записки.

Для Мелисенты.

Для Рейнарда.

Если Лину остановили, она могла не успеть бросить письма в огонь. Если испугалась, могла признаться. Если решила быть храброй, могла пострадать из-за меня. Эта мысль не давала дышать глубоко. В последние дни я все время говорила себе, что у меня нет выбора, но правда была проще и хуже: выбор был, просто каждый вел через чужой риск.

Кассиан налил себе воды.

— Ты снова почти не ешь.

— Не голодна.

— После вчерашнего обморока это неразумно.

— После вчерашнего договора у меня испортился аппетит.

Он поднял глаза.

За ужином мы были одни. Даже слуги входили редко и двигались так быстро, будто воздух в столовой стал ядовитым. Дом чувствовал напряжение хозяев лучше людей.

— Я не хотел показывать тебе договор таким образом, — сказал Кассиан.

— А каким хотел? Когда лекарь уже подпишет заключение?

— Если бы я хотел воспользоваться этим пунктом, уже воспользовался бы.

— Ты повторяешь это так часто, будто ждешь благодарности.

— Я жду благоразумия.

Я положила вилку.

— От женщины, которую заранее лишили права на него ссылаться?

Он чуть наклонил голову.

— Ты цепляешься за формулировки.

— Нет. Я наконец читаю их внимательно.

Несколько секунд он смотрел на меня с той самой усталой неподвижностью, за которой у него всегда стояло решение. Я ждала, что он спросит о Лине. О письмах. О моих планах. Вместо этого он вдруг сказал:

— Завтра к тебе придет лекарь Лирс.

Холод прошел по коже.

— Нет.

— Да.

— Я не приму его.

— Примешь.

— В таком случае я приму его при свидетелях комиссии.

— Алеста.

— Что? Слишком громко сказала?

Он отодвинул тарелку.

— Ты не понимаешь: если я не приглашу лекаря сам, его пришлют другие. И тогда заключение будет не моим инструментом, который я могу удержать, а их оружием, которое ударит сразу.

— Кто такие «они»?

— Те, кто прислал людей к Сеттару.

— Ты знаешь их.

— Достаточно, чтобы не произносить имена за обедом.

— Удобно.

— Опасно, — поправил он.

Я смотрела на него и пыталась понять, где кончается ложь и начинается страх. С Кассианом это было труднее всего. Он не был простым злодеем, которого можно ненавидеть без усилий. Он говорил часть правды, и эта часть цеплялась за разум, мешая отбросить все остальное.

— Если ты правда хочешь защитить меня, отмени врача, — сказала я.

— Не могу.

— Тогда дай мне доступ к делу Дамиана.

Он почти усмехнулся.

— Ты торгуешься даже тогда, когда условия не на твоей стороне.

— Я жена магистра Террана. Мне положено учиться у лучших.

Эта фраза его не развеселила.

— Дело Орсо не в моем распоряжении.

— Ложь.

— Не только в моем распоряжении, — уточнил он.

— Уже ближе.

Кассиан взял салфетку, аккуратно промокнул губы и поднялся.

— Сегодня ты останешься в комнатах. Завтра примешь лекаря. После этого мы вернемся к разговору о деле.

— После этого я, возможно, уже не смогу вести такие разговоры без разрешения.

Он остановился у двери.

— Вот поэтому, Алеста, тебе стоит сделать все, чтобы лекарь не нашел поводов.

— А если повод уже написан заранее?

Он не ответил.

Когда дверь закрылась, я осталась одна за длинным столом, под светом свечей, с нетронутым ужином и нарастающим ощущением, что завтрашний день может стать последним, когда мой голос еще принадлежит мне.

Лина появилась через час.

Не вошла, а почти вползла в мою гардеробную, когда я уже собиралась послать за ней под предлогом ночного платья. Лицо у нее было бледное, на рукаве серого платья темнело пятно, волосы выбились из-под чепца.

Я закрыла дверь.

— Что случилось?

Она прижала палец к губам и вытащила из-за корсажа маленький медный ключ.

— Часовщик велел передать только вам.

— А письма?

— Одно забрали. Второе... — Она сглотнула. — Второе я отдала женщине у прачечной. Она сказала: «Лиловая дама получит». Это правильно?

Мелисента.

Я впервые за вечер смогла вдохнуть.

— Правильно. Тебя кто-то видел?

— Госпожа Вирс спросила, почему я долго. Я сказала, что в прачечной порвали простыню и спорили, кто виноват.

— Она поверила?

— Нет.

— Но не остановила?

— Нет.

Лина протянула ключ.

— Еще была записка. Я запомнила, как велели. Бумагу мне не дали.

— Говори.

Она закрыла глаза, явно повторяя про себя чужие слова.

— «Часы чинят ночью. Черный ход Палаты. Возьмите личную печать, если хотите остаться собой».

Рейнард.

Я сжала ключ в ладони.

— Когда?

— Сегодня.

Сердце ударило слишком быстро.

— Ты уверена?

— Он сказал: «Если она спросит, когда, ответьте: до лекаря».

Да.

Рейнард понял.

Если завтра лекарь подпишет заключение, любой мой выход из дома станет самовольным поступком нестабильной женщины. Любое свидетельство — сомнительным. Любой документ, найденный мной, — плодом навязчивого состояния. Нужно было действовать до утра.

— Ты сможешь достать мне темный плащ? — спросила я.

Лина побледнела.

— Вы уйдете?

— Да.

— Господин магистр...

— Будет в кабинете до полуночи. Потом поднимется. У меня есть немного времени.

— А если вас поймают?

— Тогда скажу, что ты ничего не знала.

Она вдруг сжала губы.

— Нет.

— Лина.

— Не говорите так. Я знала.

— Зачем тебе это?

Она посмотрела на меня с такой смесью страха и упрямства, что на миг стала совсем другой. Не испуганной горничной. Человеком, который тоже устал от чужих приказов.

— Моя сестра служила в доме Роттов. После смерти их молодого господина ее выгнали. Она говорила, что вдова не безумная, просто ей закрыли рот. Я тогда не поверила. Потом сестра исчезла.

Я медленно опустила руку с ключом.

— Как ее звали?

— Мара.

— Почему ты не сказала раньше?

— Потому что в этом доме за правду не благодарят, госпожа.

В этом она была права.

Я взяла ее за руку.

— Если я найду что-то о таких женщинах, я постараюсь найти и твою сестру.

— Не обещайте.

— Почему?

— Потому что обещания господ всегда звучат красиво. А потом за них платит прислуга.

Она не хотела ранить. Просто говорила правду.

— Тогда не обещаю, — сказала я. — Но запомнила.

Лина кивнула и быстро вышла за плащом.

Личную печать я хранила не в шкатулке. После разговора с Кассианом я больше не доверяла очевидным местам. Маленький серебряный знак с моим именем лежал внутри ножки дорожного ларца. Его пришлось вскрыть тонкой шпилькой. Печать была холодной, тяжелой, настоящей. Пока она у меня, Кассиан не мог полностью распоряжаться моим именем.

Пока.

Через полчаса я вышла из комнаты через гардеробную.

На мне было простое темное платье, старый плащ Лины, перчатки без герба и мягкие туфли. Кольцо Дамиана я спрятала в зашитый внутренний карман. Печать — под корсажем. Договор Кассиана и черновик лекарского заключения оставила в комнате, но копию ключевых пунктов переписала на тонкую бумагу и вложила в подкладку рукава. Если меня остановят, пусть хотя бы одна улика будет там, где ее не сразу найдут.

Дом не спал.

На втором этаже горели лампы. В восточном крыле Кассиан был у себя, я видела свет под дверью кабинета, когда проходила служебным коридором. Один раз мне пришлось вжаться в нишу, пока мимо шел охранник. Он остановился так близко, что я видела грязь на краю его сапога.

— Слышал что-то? — спросил второй голос из-за поворота.

— Мыши, — ответил охранник.

— В доме Терранов?

— Тогда духи.

Они ушли, тихо посмеиваясь.

Я дождалась, пока шаги стихнут, и двинулась дальше.

Из дома выбралась через оранжерею. Там пахло мокрой землей и горькими листьями. У двери для садовника меня ждал мальчик с корзиной угля. Тот самый, которому я дала монету утром.

— Опять в оранжерее были? — шепнул он.

— Сегодня меня вообще не было.

Он серьезно кивнул.

— Это дороже.

Я почти улыбнулась и дала ему еще монету.

— Ты быстро учишься.

— Просто бедный, госпожа. Я уже говорил.

Ночь была холодной. Улица за воротами пустой не была: у дома напротив стоял экипаж без герба, в переулке курил мужчина, у фонаря разговаривали двое. Я не знала, чьи они. Кассиана, Палаты, тех неизвестных, кто пришел за Элианом. Теперь каждый силуэт казался вопросом.

Я пошла не к главной улице, а вниз, к каналу, где ночью ездили повозки с углем и кухонные поставщики. Через три квартала меня подобрал извозчик, которому было все равно, кто я, если плачу вперед.

— Куда? — спросил он.

— К Палате. Но не к главным воротам.

Он хмыкнул.

— Честные люди туда ночью не ездят.

— Значит, нас не перепутают.

Черный ход Палаты находился у старого складского крыла, где хранили списанные материалы, сломанные печати, архивные ящики и прочее имущество, которое официально еще не уничтожили, но уже не показывали начальству. Рейнард ждал в тени под аркой.

— Вы опоздали на восемь минут, — сказал он вместо приветствия.

— В следующий раз сбегу из дома тирана быстрее.

— Постарайтесь.

— Вы всегда так рады видеть союзников?

— Союзники приходят вовремя.

Он был в темном пальто, без шляпы, с небольшой кожаной сумкой через плечо. На лице ни следа шутки. Сегодня он выглядел не падшим дознавателем, а человеком, который снова вошел на знакомое поле и заранее знает, где могут убить.

— Печать взяли?

Я показала маленький серебряный знак.

— Хорошо. Если вас задержат, вы пришли подать личное прошение в ночную канцелярию.

— Ночью?

— Палата принимает срочные прошения от лиц, связанных с клятвенным риском.

— Это правда?

— Была. Лет пять назад.

— Утешительно.

— Не тревожьтесь. Если нас поймают в Черном архиве, старые правила вас не спасут.

— Вы умеете поддержать.

— Я стараюсь не обманывать без необходимости.

Он взял медный ключ, который передала Лина, вставил в замок черной служебной двери и повернул не один раз, а три: вправо, влево, снова вправо. Замок щелкнул.

— Откуда у вас ключ? — спросила я.

— От человека, который считает, что я все еще должен Палате одну услугу.

— И вы должны?

— Я должен многим. Плачу выборочно.

Мы вошли.

Внутри было темно и сухо. Не так, как в доме Терранов, где темнота казалась мягкой, жилой. Здесь она была служебной. Каменный коридор, низкий потолок, запах пыли, железа и старых чар. Рейнард зажег маленькую лампу с синим стеклом. Свет упал только на пол перед нами, не расходясь далеко.

— Говорите тихо, — сказал он. — Не трогайте стены, двери, шкафы, замки, бумагу без моего разрешения. Если услышите голос, который зовет вас по имени, не отвечайте.

— В архиве бывают голоса?

— В Черном — бывают.

— Живые?

— Хуже. Служебные.

Я не стала уточнять.

Мы шли по узкому коридору, потом спустились по лестнице, затем прошли через помещение с пустыми стеллажами. Дважды Рейнард останавливался и проводил линзой над полом. Один раз велел мне поднять подол и перешагнуть через невидимую линию.

— Что это было?

— Сигнал на вес тела.

— Я бы его активировала?

— Вы легче обычного архивного ящика, но тяжелее крысы. Так что да.

— Приятная классификация.

— Практичная.

Черный архив оказался за дверью без ручки.

Только гладкая плита из темного металла и круглая выемка для печати. Рейнард достал из сумки старую служебную пластину, приложил к выемке. Дверь не открылась.

— Вот теперь ваша печать, — сказал он.

— Моя?

— Вход требует вторую привязку. Лицо, связанное с делом, имеет право временного доступа к документам при наличии дознавателя.

— Вы больше не дознаватель.

— Дверь об этом может не знать.

— Вы серьезно строите план на неосведомленности двери?

— Лучшие планы строятся на чужой неосведомленности. Давайте печать.

Я приложила серебряный знак к выемке рядом с его пластиной.

Сначала ничего не произошло.

Потом металл под пальцами стал теплым. Очень теплым. Почти горячим. Я хотела отдернуть руку, но Рейнард быстро накрыл мои пальцы своими.

— Не убирайте.

— Больно.

— Знаю.

— Какое сочувственное замечание.

— Держите еще три удара сердца.

Я держала.

На четвертый дверь бесшумно разошлась в стороны.

За ней был зал.

Низкий, длинный, с рядами черных шкафов от пола до потолка. Ни окон, ни огня. Только холодные лампы под сводом, светящиеся так слабо, будто боялись потревожить бумагу. На каждом шкафу — номер, знак дела и тонкая серебряная нить запечатывания. В глубине зала темнела лестница вниз.

— Это и есть Черный архив? — спросила я.

— Верхний уровень. Здесь хранят дела, которые еще признают существующими.

— А ниже?

— Те, о которых удобнее забыть.

Я подумала о Милене, о женщине из эхо, о Таисии Вард, которая по отчетам умерла, а по слухам исчезла.

— Нам ниже?

— Сначала сюда.

Рейнард повел меня вдоль шкафов, быстро читая номера. Я старалась запоминать направление: три ряда от входа, поворот к стене с трещиной, шкафы с маркировкой клятвенных нарушений, отдел посмертных привязок. Наконец он остановился у узкого ящика с номером 47-Б.

— Почему вы знаете, где искать?

— Мелисента передала ответ.

— Через кого?

— Через человека, который до сих пор считает, что я дурно влияю на приличных женщин.

— Это не ответ.

— Зато точное описание.

Он достал тонкий инструмент и коснулся серебряной нити на шкафу. Та дрогнула, но не порвалась. Рейнард работал спокойно, без спешки, почти нежно, как врач с больной костью. Через минуту замок щелкнул.

— Теперь вы, — сказал он.

— Что мне делать?

— Назвать свое отношение к делу.

Я посмотрела на темный ящик.

— Алеста Терран, бывшая супруга Дамиана Орсо, действующая супруга Кассиана Террана. Запрашиваю материалы, связанные с посмертным эхо Дамиана Орсо и делами тихих вдов.

Слово «тихих» будто ударилось о шкаф.

Серебряная нить вспыхнула.

Рейнард резко выругался.

— Назад.

Но было поздно.

Из ящика вырвался холодный свет. Не яркий. Плоский. Как лезвие. Он прошел по воздуху там, где мгновение назад была моя грудь. Рейнард толкнул меня в сторону, и я ударилась плечом о соседний шкаф.

Боль вспыхнула резко.

Зато я осталась жива.

Свет ударил в стену, рассыпался искрами и тут же начал собираться снова.

— Что это? — выдохнула я.

— Охранное заклинание на неразрешенное название.

— Я назвала дело!

— Вы назвали то, что кто-то очень не хотел слышать.

Он схватил меня за руку и потянул вниз. Второй удар прошел выше, срезав край моей шпильки. Волосы рассыпались по плечам.

— Не двигайтесь, пока я не скажу.

— Я не планировала танцевать.

— Прекрасно. Сохраняйте это решение.

Рейнард бросил на пол маленький синий камень из футляра. Камень раскололся, выпустив круг дыма. Световое лезвие ударило в дым и застряло, дрожа, как рыба в сети. Рейнард прижал ладонь к замку шкафа.

— Алеста, печать.

— Что?

— Вашу печать. На ящик. Сейчас.

Я достала серебряный знак дрожащими пальцами. Боль в плече мешала двигаться. Одна шпилька упала на пол, волосы лезли в глаза, но я прижала печать к выемке.

— Не имя Терран, — сказал Рейнард. — Родовое.

— Какое?

— То, которое ваше.

Я поняла.

Не Орсо.

Не Терран.

Мое добрачное, настоящее, почти стертое чужими решениями.

— Алеста Вальт, — сказала я хрипло. — По крови и праву матери.

Печать обожгла ладонь.

Шкаф открылся.

Световое лезвие погасло.

Некоторое время мы оба молчали. Я сидела на полу, прижимая руку к плечу. Рейнард стоял рядом на одном колене, все еще закрывая меня собой, хотя опасность уже прошла.

— Вы ранены? — спросил он.

— Скорее ушиблена.

— Покажите.

— В архиве? Сейчас?

— Да.

— Вы всегда выбираете самые романтические места для осмотра плеч?

Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то резкое, но вместо этого неожиданно тихо ответил:

— Я выбираю моменты, когда человек может потерять сознание и помешать делу.

— Как заботливо.

— Как практично.

Я осторожно пошевелила рукой. Больно, но кость цела.

— Жить буду.

— Это не медицинское заключение.

— После завтрашнего лекаря я вообще не люблю эти слова.

Он помог мне подняться. Не задержал руку дольше нужного, но и не отпустил резко. На миг я почувствовала, как сильно он напряжен. Не испуган за меня в красивом смысле. Скорее зол на себя, что не предусмотрел ловушку.

— Вы спасли мне жизнь, — сказала я.

— Я втянул вас в помещение, где ее едва не забрали.

— Я сама пришла.

— Да. К несчастью, вы часто этим портите мои попытки быть виноватым одному.

Это было почти признание.

Не нежность. Не доверие. Но что-то живое между нами, выросшее не из взглядов и случайных прикосновений, а из того, что он закрыл меня собой, а я не стала после этого изображать слабость.

Рейнард первым отвел взгляд к открытому ящику.

— Посмотрим, за что архив пытался вас разрезать.

Внутри лежали папки. Много. Тонкие, серые, с номерами вместо имен. На первой было написано: «Нестабильные посмертные эхо. Женские линии. Закрытая сводка». На второй: «Дело Вард Т. Предварительное исключение». На третьей — «Орсо Д. Частный доклад. Не регистрировать в общем реестре».

Я взяла третью.

Руки уже не дрожали.

Или я просто перестала замечать.

Доклад Дамиана был написан сухо, четко, без единой лишней фразы. Такой почерк у него появлялся только в работе. Никаких обращений, никаких признаний, только факты.

«В течение семи лет выявлены повторяющиеся случаи подавления посмертных эхо у вдов, связанных с родами, имеющими клятвенные аномалии. Официальные заключения указывают на истерию, клятвенное расстройство, религиозную одержимость или наследственную слабость. При сравнении дат выявлено: часть женщин внесена в закрытый наблюдательный список до смерти супругов».

Я перечитала последнюю строку.

До смерти супругов.

Значит, реестр действительно существовал.

Женщин считали заранее.

Я перевернула страницу.

Дамиан перечислял дела. Милена Ротт. Еще несколько фамилий. Две умершие. Одна пропавшая. Одна переведенная в Дом тихого призрения после попытки дать показания. У каждой — мертвый муж, странная привязка, попытка говорить и быстрое заключение о нестабильности.

На четвертой странице было имя Таисии Вард.

«Первый известный случай неудачного полного подавления. По официальной версии умерла. Тело не представлено. Запись погребения внесена без храмового подтверждения. Возможна подмена статуса».

— Она жива, — сказала я.

— Возможно, была жива на момент доклада.

— Дамиан искал ее.

— Да.

Я читала дальше.

На следующей странице были ссылки на архивные пластины, номера реестров и инициалы людей, имевших доступ к закрытым спискам. Среди них я увидела букву «Т».

Не имя.

Только букву.

Но в груди стало холодно.

Терран.

Рейнард наклонился ближе.

— Не спешите.

— Это он.

— Это может быть Тарвен, Тисс, Тироль. В Палате много фамилий на эту букву.

— Вы сами в это верите?

— Я верю в доказательства, которые не развалятся, когда на них посмотрит враг.

Я перевернула последнюю страницу.

И остановилась.

Последней страницы не было.

Бумага обрывалась ровно по корешку. Не вырвана в спешке. Вырезана тонким лезвием. На оставшейся полосе виднелись начало строки и конец подписи Дамиана.

«Если подтвердится участие магистра...»

Дальше пустота.

Рейнард тихо выругался.

— Вот за это его и убили.

Я провела пальцем по ровному срезу.

— Кто вырезал?

— Тот, кто не успел уничтожить весь доклад или хотел оставить остальное как приманку.

— Для кого?

Он посмотрел на меня.

Ответ был очевиден.

Для меня.

Или для того, кто придет по моему следу.

В глубине архива что-то щелкнуло.

Рейнард резко поднял голову.

— Время вышло.

— Что это?

— Дверь поняла, что я больше не служу.

— Только сейчас?

— Я надеялся, что ей понадобится еще минут пять.

Он быстро забрал несколько листов, но не весь доклад.

— Нельзя взять папку целиком, — сказал он, предупреждая мой вопрос. — Сработает весовой контур. Берем копийный слой.

— Какой слой?

Он достал из сумки тонкую серую бумагу и наложил на страницы. По ней пробежала синяя сетка, впитывая текст.

— Это законно?

— Уже нет.

Из дальнего коридора донесся глухой звук.

Шаги.

Не служебный голос. Не магия. Люди.

— Рейнард.

— Вижу.

— Вы не видите, вы слышите.

— Я все неприятное стараюсь делать заранее.

Он убрал копийные листы в сумку, закрыл ящик и провел ладонью по серебряной нити. Та снова легла на место, но светилась теперь неровно. Ловушка была повреждена.

— Идем, — сказал он.

Мы почти дошли до выхода из зала, когда из бокового прохода появился человек в форме ночного архивного надзора.

Не старик с фонарем.

Молодой мужчина с арбалетом для заклятий и знаком Палаты на воротнике.

— Стоять.

Рейнард остановился.

Я тоже.

Архивист поднял арбалет.

— Имена.

— Не начинайте с трудного, — сказал Рейнард. — Ночь и так не удалась.

Мужчина всмотрелся в его лицо.

— Сорель?

— Видите, сами справились.

— Вы арестованы.

— Это уже было. Скучная часть моей биографии.

Арбалет повернулся ко мне.

— А вы...

Я достала личную печать.

— Алеста Вальт, по браку Терран. Лицо, связанное с делом Дамиана Орсо. Пришла подать прошение о доступе к материалам.

— В Черный архив?

— Я сказала, что прошение срочное.

Архивист растерялся всего на секунду.

Рейнард воспользовался ею.

Он не ударил мужчину. Просто шагнул в сторону лампы и повернул ее синим стеклом к его лицу. Свет вспыхнул, архивист ослеп на миг, арбалет дернулся вверх. Рейнард выбил оружие, подхватил его и тихо сказал:

— Простите. Ничего личного. Просто вы очень не вовремя.

Мужчина попытался крикнуть.

Я сама не поняла, как оказалась рядом. Наверное, слишком хорошо знала цену лишнего голоса. Схватила со стола архивную ленту и прижала ему ко рту раньше, чем он успел поднять тревогу.

Он смотрел на меня с бешеным возмущением.

Рейнард тоже.

— Что? — прошептала я.

— Я думал, вы будете стоять в ужасе.

— Я тоже.

— Поздравляю с разочарованием.

Мы связали архивиста его же служебной лентой и усадили между шкафами. Рейнард поставил рядом лампу так, чтобы через несколько минут ее свет погас сам и снял с него временное ослепление.

— Он нас опишет, — сказала я.

— Меня и так знают. Вас видел с вуалью и в плохом свете.

— Он знает мое имя.

— Половина Палаты знает ваше имя. Вопрос в том, кто поверит, что жена Кассиана Террана ночью связывала архивиста в Черном архиве.

— После медицинского заключения — многие.

— Значит, нам стоит уйти до того, как оно появится.

Мы выбрались тем же путем, но назад коридоры казались длиннее. Дважды где-то за стенами звучали сигнальные колокольчики. Один раз дверь впереди начала закрываться сама, и Рейнард успел удержать ее плечом, пока я проскользнула под опускающейся металлической полосой.

Когда мы наконец оказались снаружи, ночной воздух показался почти невозможной роскошью.

Я оперлась о стену в арке.

Плечо болело сильнее. Рука ныла. На ладони остался ожог от печати. Но сумка Рейнарда хранила копии доклада Дамиана. Не все. Но достаточно, чтобы у нас было больше, чем эхо и страх.

— Вы сможете спрятать копии? — спросила я.

— Да.

— Не у часовщика.

— Разумеется. После сегодняшнего визита к нему будут вопросы.

— У Мелисенты?

— Возможно.

— Вы ей доверяете?

— Нет.

— Тогда кому?

Он посмотрел на меня.

— Никому полностью. Это пока спасает нас обоих.

Я хотела ответить, но не успела.

Улица за аркой вдруг осветилась.

Не фонарем.

Магическим светом экипажа.

Черный лак. Серебряные весы на дверце.

Кассиан.

Он стоял у открытой кареты, в темном плаще, без шляпы. Лицо в холодном свете казалось почти белым. Не удивленным. Не разъяренным.

Хуже.

Он ждал.

— Алеста, — произнес он.

Рейнард напрягся рядом со мной.

Я почувствовала, как между двумя мужчинами воздух стал плотным, готовым вспыхнуть от одного неверного слова.

Кассиан перевел взгляд на него.

— Сорель.

— Магистр.

— Отойдите от моей жены.

Рейнард не двинулся.

— Спросите ее.

Кассиан посмотрел на меня.

— Идем домой.

В его голосе не было просьбы.

Но и приказом он не прозвучал.

Скорее последним предупреждением перед тем, как закон, договор, лекарь и вся Палата сомкнутся вокруг меня.

Я стояла между мужем, который мог сделать меня безумной одним документом, и бывшим дознавателем, у которого в сумке лежали копии доклада моего мертвого первого мужа.

Если я пойду к Кассиану сейчас, он заберет все.

Если останусь с Рейнардом, утром меня объявят беглянкой, нестабильной женой, женщиной под посмертным влиянием.

Выбор оказался не между страхом и смелостью.

А между двумя способами потерять имя.

Я медленно достала из-под плаща личную печать и сжала ее в ладони так, чтобы серебро больно впилось в кожу.

— Домой, — сказала я.

Кассиан сделал едва заметный шаг ко мне.

Рейнард не повернул головы, но тихо произнес:

— Алеста.

Я посмотрела на него.

И он понял раньше, чем Кассиан.

Понял, что я не выбираю мужа.

Я выбираю путь внутрь клетки, потому что снаружи она захлопнется быстрее.

— Копии, — сказала я почти беззвучно.

Рейнард едва заметно кивнул.

Только тогда я пошла к экипажу Кассиана.

Он подал мне руку.

Я приняла ее.

И впервые за все время он сжал мои пальцы так сильно, что боль стала не намеком, а обещанием.

— Завтра лекарь придет к завтраку, — сказал он тихо, помогая мне сесть.

Я подняла на него глаза.

— Тогда нам обоим стоит хорошо выспаться.

Кассиан сел напротив.

Дверца закрылась.

Черный архив остался позади, но его холодный воздух будто вошел в мои легкие и не собирался уходить.

Теперь у нас были документы.

А у Кассиана был повод использовать договор.