Крик перекрыл все иные звуки в зале, где по окончанию церемонии люди стали собираться кучками и толковать о своем. Я повернул голову. Из задних рядов, где сидели делегаты от земель, вскочил человек в поношенном пальто. Он выглядел как фанатик.

— Verraeter! — заорал он опять, указывая пальцем на трибуну, где в президиуме все еще оставался Вильгельм Пик. — Verraeter! Ihr habt Deutschland verraten!

Охрана уже двигалась к дебоширу, но я поднял руку, останавливая бойцов. Не хватало еще, чтобы этот инцидент превратился в скандал в первый же день существования республики. Я сам подошел к кричащему, не торопясь, спокойно.

— Кто вы такой? — произнес я по-немецки.

Рядом со мною уже был Грибник, готовый толи стрелять, толи брать смутьяна живьем.

— Я — немец! — закричал смутьян, а Мицкевич перевел. — Истинный сын Германии! А эти… эти предатели продали страну большевикам!

Пик уже, вместе с другими коммунистами, подошел к нам.

— Это Шульц, — невозмутимо объяснил президент свежеиспеченного государства. — Он сидел в тюрьме вместе со мной с тридцать третьего. Был коммунистом, но его сильно били в Гестапо.

Я посмотрел на Шульца. Тот дрожал, но не отступал. По лицу этого бедолаги было видно, что ему здорово досталось в нацистских застенках. Скорее всего психическое состояние бывшего коммуниста и узника оставляло желать лучшего.

— Ваше новое правительство, — сказал я больному, чтобы не волновать понапрасну, — это правительство антифашистов. В него входят и коммунистов и социал-демократы. Те, кто, как и вы, товарищ Шульц, сидел в концлагерях и тюрьмах за свою веру в лучшее будущее. Если вы хотите строить новую Германию — стройте. Если нет — уходите, но не мешайте другим.

Шульц посмотрел на меня, потом на Пика. Я видел, как в его глазах боролись ненависть, страх и откровенное безумие. Потом он махнул рукой, понурил голову, развернулся и пошел к выходу. Начальник особого оперативного отдела покосился на меня.

— Нужно показать его хорошему психиатру, — сказал я ему. — Похоже, люди Мюллера сломали бедолагу.

Грибник все понял и двинулся следом за Шульцем, я повернулся к Гротеволю и примкнувшему к нему Пику.

— Извините, товарищ Маршал, — сказал президент ГДР. — Я не ожидал такого.

— Ничего, бывает, — отмахнулся я. — Этому человеку надо помочь и по части восстановления здоровья и в решении бытовых проблем. Выясните, что и как, товарищи. Если надо, я готов оказать содействие.

Мы обменялись рукопожатиями и разошлись. Вернувшись в штаб, я вызвал к себе начальника ООО, и выслушав его доклад о том, как он лично проводил смутьяна в кабинет частнопрактикующего психиатра, сказал ему:

— И все-таки проверьте все связи этого крикуна, товарищ Грибник. Мало ли. Больной, не больной, но его вполне могли завербовать в Гестапо.

Москва. 10 декабря 1941 года.

Спенсер-Джонс сидел неподвижно, глядя в чашку с остывшим кофе. Вот уже второй день, как он дал согласие сотрудничать с советской разведкой, но до сих пор не хотел признаться самому себе, что главным аргументом было напоминание Канариса о 1937.

«Я лично завербовал вас в тридцать седьмом» — сказал тот и это было правдой. Тогда, в Цюрихе, королевский астроном согласился передавать информацию о несекретных британских научных разработках в обмен на доступ к немецким архивам.

Это была тайна, которую Спенсер-Джонс надеялся унести в могилу. Теперь же она могла стоить ему не только карьеры, но и жизни. Самое обидное, что сведения из немецких архивов, которые он так жаждал тогда получить, оказались безнадежно устаревшими.

Ночь, когда королевский астроном обдумывал предложение, а точнее ультиматум бывшего главы Абвера, была самой трудной в его жизни. Куда труднее, чем наблюдение за звездами в высокогорной обсерватории в мороз под тридцать градусов.

И все же решив согласиться, Гарольд почувствовал облегчение. И когда на следующее утро Сорокин зашел к нему, чтобы уточнить программу дня, королевский астроном, уже ни в чем не сомневаясь, произнес как мог непринужденно, словно речь и впрямь шла о пустяке:

— Иван Петрович, я слышал, что в Москве есть замечательный Планетарий. Вы не могли бы устроить мне экскурсию?

«Сотрудник Государственного астрономического института имени Штернберга», он же гид британского гостя, на мгновение задержал взгляд на лице королевского астронома, потом улыбнулся и кивнул:

— Конечно, профессор. Я все устрою.

Спустя два дня они вошли в фойе Московского планетария. «Гид» куда-то отошел, и Спенсер-Джонс в одиночку рассматривал маятник Фуко, который мерно раскачивался под высоким куполом, когда к нему подошел невысокий плотный мужчина в штатском.

— Профессор Спенсер-Джонс? — спросил он на чистом английском. — Я майор госбезопасности Кривцов. Нам нужно поговорить.

Они прошли в служебное помещение, где не было окон. Кривцов сел напротив астронома и разложил на столе несколько фотографий. На них были снимки каких-то лабораторий, чертежей и людей в белых халатах, собирающих что-то электронное.

— Канарис передал ваше согласие помогать нам, — сказал майор госбезопасности без всяких реверансов. — Мы ценим ваше решение. Теперь я хочу, чтобы вы взглянули на это.

Спенсер-Джонс наклонился, разглядывая фотографии. Они ни о чем ему не говорили. При всем своем живейшем интересе к звездному миру, королевский астроном ничего не смыслил в ракетной технике, поэтому не распознал на снимках Ракетный центр в Пенемюнде.

— Простите, мистер Кривцов, — пробормотал он, — но я не знаю, что это такое?

— Не важно, — откликнулся тот. — Главное, что британская разведка интересуется этим объектом. Мы хотим, чтобы вы передавали мистеру Мезису или любому из его заместителей, нужную нам информацию.

Спенсер-Джонс медленно кивнул.

— Что именно я должен буду передать?

— Детали вам сообщат позже. Сейчас я хочу довести до вашего вот что, мистер Спенсер-Джонс. Советский Союз располагает средствами, достаточными для того, чтобы пресечь любые военные провокации в отношении Оккупационных сил РККА в Германии и нашей страны.

Королевский астроном вытаращил глаза.

— Я могу это передать сэру Мензису? — спросил он.

— Можете, — последовал ответ. — Более того, незадолго до своего возвращения в Лондон, вы получите подтверждающие материалы.

Кривцов убрал фотографии в портфель, поднялся.

— Следуйте всем рекомендациям товарища Сорокина, — сказал майор госбезопасности, — но о том, что услышали во время нашего разговора, не сообщайте никому.

Он вышел, оставив дверь открытой. Спенсер-Джонс остался один. Он смотрел на пустой стол, на котором еще недавно лежали фотографии. Через несколько минут в дверях показался Иван Петрович Сорокин.

— А вот вы где, профессор! — как ни в чем не бывало, воскликнул он. — Идемте, экскурсия начинается.

— Иду, Иван Петрович.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 12 декабря 1941 года.

Я сидел за столом, разбирая ежедневную почту. Писем было много — от родных, от сослуживцев, от незнакомых людей, которые хотели выразить благодарность или попросить о помощи. Большинство я просматривал бегло, откладывая в сторону. Для коменданта.

Однако одно письмо привлекло мое внимание. Конверт был плотный, с маркой Франции и обратным адресом в Париже. Фамилия отправителя — Деникин. Это было, как минимум, любопытно. Я вскрыл конверт, развернул лист.

Почерк автора послания был старомодным, аккуратным, с наклоном вправо. Сразу видно, что писал человек, ведущий переписку с множеством корреспондентов и в тоже время, умеющий внятно изложить мысль, которую собирается донести до того, кто это будет читать.

'Маршалу Советского Союза Г. К. Жукову.

Глубокоуважаемый Георгий Константинович!..'

Я усмехнулся. «Глубокоуважаемый». От человека, который воевал против моей страны, который называл большевиков «сатанинским отродьем» и молился о крахе Советской власти. Интересно, чего он хочет теперь?

«Я знаю, что в 1916 году Вы служили в царской армии и Вам не хуже меня ведомо, что из себя представляла война, ныне именуемая Первой мировой. Я не буду скрывать, что много лет я находился по другую сторону баррикад и считал большевизм гибельным для России. Однако время и горький опыт научили меня, что роковые ошибки были допущены не только со стороны моих тогдашних противников. Теперь мои заблуждения остались в прошлом. Нападение немцев на Россию и блестящий разгром их, в котором есть Ваша личная заслуга, научили меня любить Родину заново. Если я могу быть ей полезен, то буду рад служить; ежели нет, то готов понести заслуженную кару. Г-л Русской армии А. И. Деникин»

Я отложил письмо, закурил. Все-таки это был ТОТ Деникин. Генерал-лейтенант, бывший командующий Вооруженными силами Юга России, один из лидеров Белого движения. Он воевал против нас и того общества, которое мы строили.

Наступал на Москву, отступал к Новороссийску, эвакуировался в Константинополь, потом жил в Европе. И не просто жил, а продолжал бороться с тем самым «сатанинским отродьем». И ведь как боролся! Готов был к союзу с врагами своего отечества.

И вот теперь, когда СССР разгромил гитлеровскую Германию и устанавливал новый миропорядок, ярый враг советской власти вдруг передумал? Пишет что, признает ошибки, просит позволить ему служить России.

На моем месте Жуков, который не знал будущего, наверное, отнесся бы к этому письму с подозрением. Кто знает, не провокация ли это? Для меня же это было письмо человека, осознавшего, что ничего он с большевиками сделать не сможет.

Впрочем, как бы то ни было, Деникин, пусть и раскаивающийся, но все равно враг, который воевал против моей Родины. Покаяние — это его личное дело. У меня нет права прощать его от имени миллионов людей, которые пострадали в Гражданскую войну.

Я взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и принялся быстро писать.

'Господину Деникину.

Письмо Ваше получил. Помню, что служил в царской армии, но и тогда это была служба Родине, а не царю. В 1916, как и в 1941 я воевал с немцами. В 1917-м — с теми, кто пытался развалить нашу страну. Вы воевали с нами. Это не забывается. Вы пишете о признании ошибок. Это хорошо, но слова — это одно, а дела — другое. Вы не можете вернуть назад тех, кто погиб по Вашей вине. Вы не можете исправить того, что сделали. Если Вы действительно хотите, чтобы я сообщил о Вашем желании служить России товарищу Сталину, то должны выдвинуть конкретные предложения. Маршал Советского Союза Г. Жуков'.

Я перечитал письмо, подписал и передал Трофимову.

— Отправьте это письмо по адресу в Париже.

— Есть, товарищ Маршал.

Москва, гостиница «Националь», номер королевского астронома. 13 декабря 1941 года

Спенсер-Джонс сидел в кресле у окна, глядя на редкие огни ночной Москвы. Он еще не привык к тому, что его жизнь изменилась за один день, и что вместо того, чтобы думать о своей главной работе, сидит и ждет инструкций от советской разведки.

В дверь негромко постучали. Королевский астроном поднялся, открыл, думая, что это его бойкий спутник, гид, а заодно и сотрудник советской госбезопасности Сорокин, но на пороге стоял Канарис, в пальто и шляпе, с небольшим портфелем в руке.

— Проходите, — сказал Спенсер-Джонс, отходя в сторону.

В прихожей, бывший адмирал снял пальто и шляпу, повесил на вешалку, вошел и оглядел комнату. Окна были плотно зашторены, в углу горела напольная лампа. Он выбрал кресло и уселся в него так, чтобы лицо его оказалось за пределами светового круга.

— Хорошо у вас, — сказал Канарис. — Впрочем, у меня мало времени. Слушайте меня внимательно, профессор.

Он открыл портфель, вынул несколько листов, исписанных мелким почерком, и аэрофотоснимки того самого объекта, которые королевскому астроному уже показывал майор госбезопасности Кривцов.

— Вот, — сказал он, положив фотографию перед астрономом. — Это Пенемюнде. Бывший немецкий, а теперь советский Ракетный центр, который русские восстанавливают. Вы будете передавать британцам информацию о том, что там ведутся работы по доработке ракет фон Брауна, а также реактивных авиационных двигателей заводов Мессершмита и так далее. В этих бумагах все подробности. Вы прочтете их при мне и все запомните, равно, как и изображения на фотоснимке, которые потом воспроизведете на рисунке. Вам это нетрудно сделать, я знаю.

— Как я объясню наличие у меня этих сведений? — спросил Спенсер-Джонс.

— Болтливостью советских ученых, — ответил его куратор. — А для того, чтобы доверие к вам повысилось, в этих бумагах вы найдете сведения и по интересующей вас тематике. — Он подвинул к астроному листы бумаги. — Вы будете получать сообщения от нас через шведского дипломата в Лондоне. Он сам найдет вас.

— А если меня проверят?

— Обязательно проверят и не раз, — сказал Канарис. — Поэтому полученные от нас сведения вы будете запоминать и тут же уничтожать.

— А как я объясню, что раз за разом получаю новые сведения?

— Вы скажете, что завербовали одного из проговорившихся советских ученых и тот начал поставлять вам сведения. Не беспокойтесь, мы подготовим вам этот канал так, что никаких сомнений у «Ми-6» ваша осведомленность не вызовет.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 15 декабря 1941 года.

Я только что закончил совещание с Гротеволем по вопросам снабжения, с удовольствием переадресовав их решение Берзарину, когда вошел начальник особой оперативной группы с конвертом в руках.

— Товарищ командующий, снова письмо из Парижа и снова от Деникина, — сказал Грибник и добавил: — На этот раз, его доставил нарочный, судя по выправке, в чине никак не ниже поручика.

Я усмехнулся, взял конверт, вскрыл. Тот же почерк, та же аккуратная каллиграфия. Развернул лист:

'Маршалу Советского Союза Г. К. Жукову.

Глубокоуважаемый Георгий Константинович!

Ваш ответ на мое предыдущее письмо стал для меня суровой, но справедливой отповедью. Я принял его как голос человека, который не забывает, за что воевал. И это вызывает у меня уважение. Однако сейчас я хочу предложить Вам нечто более конкретное, чем просто покаяние. Во Франции проживает несколько тысяч бывших русских офицеров, которые по разным причинам не могут вернуться на Родину. Многие из них до сих пор сохранили верность России, но не знают, как могут быть полезны. Я предлагаю создать из них организацию, которая бы действовала на территории Франции и других стран Западной Европы. Эта группа могла бы заниматься пропагандой и другим продвижением интересов Советского Союза, противодействовать антисоветским силам, которые захотят развязать новую войну, а также передавать полезную информацию о настроениях в западных политических и культурных кругах. Я понимаю, что Вы можете не доверять мне, но я готов доказать свою искренность. Если Вы согласны, я готов сам возглавить эту работу, оставаясь в Париже. Моя связь с Вами будет осуществляться через человека, доставившего это письмо. Рекомендую, гвардии поручик Преображенского полка Смирнов Владимир Владимирович. Честен, надежен, исполнителен. Жду Вашего ответа. Генерал-лейтенант А. И. Деникин'.

Я отложил письмо, закурил. Деникин не унимается. Сначала покаяние, теперь предложение организовать из белоэмигрантов группу для борьбы с Западом. Хороший ход. С одной стороны, это может быть полезно.

С другой, полностью доверять Деникину было нельзя. Слишком долго он был врагом Советской России. Он и люди, которые по его словам, не знают, как помочь России, двадцать лет живут и кормятся на Западе и вполне могут работать на британцев или американцев.

— Вы правы, товарищ Грибник, вестовой Деникина действительно поручик, — сказал я и протянул ему письмо.

— Что вы об этом думаете? — спросил я, когда начальник особого оперативного отдела ознакомился с посланием престарелого вождя белой эмиграции.

— Это может оказаться ловушкой, — ответил майор госбезопасности. — Деникин — старый лис, у него, наверняка, сохранились связи с Секретной службой его величества. Возможно, они хотят создать свою агентурную сеть, а он предлагает нам руководство, чтобы усыпить нашу бдительность.

— Возможно, — согласился я, — но если мы откажемся, они создадут такую группу без нашего участия. А так у нас будет шанс влиять на ситуацию.

Он только кивнул в ответ.

— Вот что, товарищ Грибник. Подготовьте предложение. Мы согласны на создание такой группы, но на наших условиях. Деникин должен предоставить список всех участников, каждый из них должен будет пройти нашу проверку. Мы будем давать им задания. Они не должны иметь связей с западными разведками и связанными с ними организациями. Если Деникин согласен, мы начинаем работать.

— А если он откажется, тогда мы точно будем знать, что это была ловушка, — подхватил начальник ООО.

— Вот именно. Я сейчас напишу ответ, а вы отдадите его этому гвардии поручику.

Я взял перо и написал ответ, короткий, без сантиментов:

«Господину Деникину. Предложение получил. Согласен на его обсуждение. При условии полного контроля со стороны ОКС. Жду список кандидатов в члены предлагаемой вами организации, для проведения всесторонней проверки их органами государственной безопасности СССР. Остальное решим после того, как эта проверка будет успешно завершена. Маршал Советского Союза Г. Жуков».

Раздался телефонный звонок. Я взял трубку, выслушал начальника охраны, которая стерегла верхушку Рейха, все еще находящуюся на моем попечении, покуда в столице нашей Родины шла подготовка к судебному процессу.

— Просится поговорить? — не слишком удивился я. — Что ж, доставьте его ко мне завтра, к трем часам дня.