Проснулся я от жуткого звука будильника, которому звучным кукареканьем вторил Владимир. Голова, казалось, стала болеть еще сильнее, чем вчера. Но вариантов поспать дольше не было — требовалось успеть на брифинг на автобусе, как-то отработать день, а потом хотя бы попытаться отыскать свою машину.

Вот так вот — вчера я ненавидел «Шеветт», пока ехал полтора часа под рев отваливающегося глушителя, а сегодня уже скучал по нему. Потому что альтернатива тащиться на работу на автобусе прельщала меня гораздо меньше.

Кроме того, очень остро стоял вопрос покупки новой рации. Потому что, по-хорошему, без нее работать вообще нельзя. Пока мы ездим вместе с Ником, этот вопрос не критичен, но если нас снова решат отправить на операции по отдельности, то у меня возникнут большие проблемы. Без связи в оперативной работе как без рук.

Когда с утренней рутиной было покончено, я глянул на часы и понял, что надо шевелиться. До начала брифинга оставалось полтора часа, а расписания автобусов я не знал от слова совсем. Поэтому я закрыл трейлер и быстрым шагом отправился на остановку — благо до нее было сравнительно недалеко.

Придя на место, я понял, что понятия не имею, как пользоваться местным общественным транспортом. Пришлось срочно лезть в память Соко и разбираться, благо «Шеветт» его периодически подводил, так что с местной системой автобусов он был неплохо знаком.

Нужный автобус подошел быстро — старая желто-оранжевая развалюха с номером 53 на лобовом стекле. Я зашел и рассчитался за проезд. Мне очень повезло, что здесь можно было заплатить наличкой водителю — просто опустить деньги в специальный ящик рядом с ним. Стоило это удовольствие доллар и десять центов. Большинство пассажиров рассчитывалось специальными жетонами, или, как их здесь называли, токенами. Это выходило дешевле — четыре жетона можно было купить за четыре бакса, сэкономив по десять центов с каждой поездки. Но покупать их надо было заранее, чего я, естественно, не сделал.

Прошел по салону и сел на одно из немногочисленных свободных сидений. Удивительно, но даже стоя ехать не пришлось. Огляделся вокруг — компания пассажиров подобралась колоритная. Полдюжины молодых мексиканцев в белых майках на задних сиденьях что-то шумно обсуждали, несколько черных женщин в цветастой одежде были разбросаны по салону яркими пятнами. Много чернокожих и латиносов в рабочей одежде, как и я, ехали зарабатывать деньги. К моему удивлению, белых было очень мало — пара мужчин да несколько пенсионеров. Все-таки в размазанной на многие сотни квадратных километров одноэтажной застройке Лос-Анджелеса и прилегающих городков, машина была не роскошью, а жизненной необходимостью.

В воздухе висела тяжелая смесь из ароматов пота, одеколона, мексиканской еды и еще чего-то старого и дряхлого. Внезапно я почувствовал отчетливый запах табачного дыма — похоже, какой-то придурок курил прямо в задней части салона, хотя формально это было запрещено.

По-хорошему, нужно было подойти и выписать ему штраф, но у меня совершенно не было настроения с самого утра бодаться с идиотами по столь незначительным поводам. К тому же штраф за это нарушение смешной, и сам по себе вряд ли чему-нибудь научит этого придурка. Гораздо эффективней было бы подойти, выписать ему вместо штрафа пару зуботычин и выкинуть из салона на ближайшей остановке. Но этим хотелось заниматься еще меньше.

Многие в автобусе спали, прислонившись головами к стеклам или спинкам стоящих впереди кресел. Мне очень хотелось к ним присоединиться, однако я отчаянно боялся проехать свою остановку.

Через час тряски в душном салоне, от запахов в котором меня уже начало подташнивать, я все же добрался до нужной точки. Узнал ее чисто визуально — Соко нередко доезжал досюда на автобусе. Так что я вышел на остановке у перекрестка Южного Бродвея и Флоренс — она располагалась очень удачно, так что уже через семь минут я поднимался по ступеням участка.

Пешая прогулка помогла немного проветриться после душного автобуса, и я, кажется, даже почувствовал себя получше — головная боль начала отступать. Вошел в здание, поздоровался с дежурным и направился в кабинет. На входе в нашу с коллегами обитель развернулся, глянул на часы на стене — без пятнадцати восемь. Нормально, пришел заранее. А то я боялся опоздать с непривычки — кто их знает, эти автобусы.

Повернулся на каблуках и поймал на себе три очень странных взгляда. Свонсон, Кросман и Домингес уже сидели на своих местах и смотрели на меня… очень пристально. А Том, как мне показалось, вообще откровенно враждебно. Это еще что за новости? Я сделал было шаг в их сторону, но тут меня кто-то схватил за локоть и потащил прочь из кабинета.

Я оглянулся и увидел Ника, который сосредоточенно вел меня в коридор. Я не стал сопротивляться и пошел за ним. Когда мы отошли на несколько шагов от двери кабинета, он повернулся, посмотрел на меня и прошипел:

— Майк, какого хрена ты натворил⁈

Я аж опешил от его напора. Когда и что я успел натворить?

— Ты о чем вообще? — спросил я.

— Это ты мне расскажи, о чем я! — ответил он громким шепотом, оглянулся вокруг и понизил голос. — Я пришел пять минут назад и сразу встретил в коридоре Левандовски. Майк, он в бешенстве. Сказал, чтобы как только ты объявишься, немедленно шел к нему.

Вот это новости. И что же я такого успел натворить-то? О том, что я проснулся в помойке, он знать точно не мог. Что-то из моего расследования после передачи дела прокуратуре просочилось? Из соседнего участка доложили, что я был дома у Кэрол? Вполне возможно.

Но это не повод прямо-таки рвать и метать, а судя по лицу Касселса, Левандовски не просто рассержен, а действительно в ярости. Ник всегда с уважением отзывался о своем лейтенанте, но сейчас он как будто даже… напуган?

По моей спине пробежал холодный пот — неужели какие-то мои следы все же нашли в доме Крауза? Вроде бы я уничтожил все, что могло вывести на меня — не трогал ничего руками, стер все отпечатки и потожировые следы… А что если не все? Мне стало действительно не по себе — если коллеги из отдела убийств заявят, что это я расправился с Краузом, то в свете последних событий доказать, что это был кто-то другой, будет очень сложно.

Я глубоко вдохнул, выдохнул. Нужно успокоиться. Шансов на то, что дело именно в этом, почти нет. Иначе меня бы первым делом вызвали в лабораторию, взяли бы образцы волос, отпечатки обуви сняли… Нет, тут что-то другое. Но что?

Касселс выжидательно смотрел на меня. И я ответил ему почти правдиво:

— Ник, я понятия не имею, что могло взбесить Левандовски. Да, я нарушил его распоряжение и продолжил искать улики против Гольдберга. Но не делал ничего такого, что выходило бы за рамки простого выговора.

Ник посмотрел мне прямо в глаза долгим взглядом, после чего покачал головой.

— Майк, думай. Все очень серьезно. Я его таким злым еще никогда не видел, даже сразу после ранения на операции. Он когда говорил, чтобы ты сразу шел к нему… в общем, он это сказал таким голосом, как будто велел твою голову на пике принести. Я понятия не имею, что ты натворил, но лучше не задерживайся и иди к нему, а по пути подумай, что все-таки могло случиться. И постарайся сообразить, как выкручиваться из этого дерьма.

По напарнику было видно, что он очень переживает — Ник действительно верил в то, что говорил. Я похлопал его по плечу и сказал:

— Хорошо, спасибо, что предупредил. Пойду я тогда. Постараюсь вернуться с головой на плечах, а не на пике, — слабо улыбнулся я, но Ник ответил мне серьезным взглядом, мою шутку не поддержал.

— Удачи, — только и сказал он.

Я кивнул и пошагал на второй этаж. Шел нарочито неспешно, изо всех сил перебирая варианты того, чем мог спровоцировать такую реакцию Левандовски. Однако даже когда я остановился перед дверью его кабинета, никаких дельных мыслей у меня так и не возникло.

Я выдохнул и постучал. Услышал из кабинета тихое «войдите», и уже по одному этому слову понял, что Ник был прав — легким этот разговор не будет.

— Доброе утро, сэр, — поздоровался я.

Сидящий за столом Левандовски лишь окинул меня холодным взглядом и кивнул на стул напротив него, приглашая сесть. Я опустился на сиденье и посмотрел на лейтенанта. Тот поймал мой взгляд, и несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. А потом он сложил руки в замок на столе и спросил:

— Ты ничего не хочешь мне объяснить?

Какого ответа он ждал на этот вопрос? Я не знал, поэтому и отвечать на него с моей стороны было бы глупо — шанс угадать, что именно он имеет в виду, крошечный, а вот вариантов утопить себя еще сильнее у меня предостаточно.

— Никак нет, сэр, — ответил я и добавил: — Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Не понимаешь, что я имею в виду… — тихо повторил за мной лейтенант, а потом вдруг открыл одну из папок, лежащих на столе, достал оттуда какую-то бумагу и буквально швырнул ее в мою сторону — она проехалась по столу, сдвинув несколько документов. — Тогда объясни мне, что это, на хрен, такое, — потребовал Левандовски, не повышая голоса, но таким тоном, что лучше бы он орал.

Я поднял бумагу, и она, к моему удивлению, оказалась газетой «Los Angeles Herald Examiner» — местным таблоидом, если верить памяти Соко. Я поднял ее и прочитал заголовок на первой полосе:

«ПРЕДАТЕЛЬ В ПОГОНАХ: ТОТ, КТО ДОЛЖЕН БЫЛ БОРОТЬСЯ С ПОРОКОМ, САМ ПОГРЯЗ В НЕМ»

Сперва я ничего не понял, но когда опустил глаза чуть ниже, моя челюсть начала стремительно опускаться вниз. Потому что прямо под заголовком была фотография. Моя фотография. Вот только такого фото существовать просто не могло.

На нем я сидел на полукруглом диване в одних джинсах, без рубашки. А вокруг меня были… девушки. И определить их профессию по внешнему виду не представляло никакой сложности — корсеты с глубокими вырезами, короткие юбки, больше похожие на пояса, а одна вообще была в одном только кружевном нижнем белье. Две девушки сидели по бокам от меня, я приобнимал их за плечи. А третья расположилась на полу между моих ног, мило улыбаясь в камеру… и держа руку на расстегнутой пряжке ремня моих джинсов.

Я вгляделся в фото внимательнее — моя левая рука лежала прямо на груди одной из девиц, а в правой я держал пистолет. Мою Беретту. Да какого вообще черта?

Выбивалось из общей картины только мое лицо — оно было каким-то отрешенным, стеклянные глаза смотрели куда-то в сторону, за кадр. Как будто мою голову просто приклеили к фотографии — настолько мимика не соответствовала моменту.

— Это… — я чуть было не сказал «Фотошоп», но вовремя опомнился — эту программу еще не изобрели, как и нейросети, способные сгенерировать любое изображение. — Это подделка.

Я посмотрел в лицо Левандовски, абсолютно уверенный в своих словах, но встретился с настолько ледяным взглядом, что невольно поежился. Никогда бы не подумал, что этот забавный мужичок вообще способен ТАК смотреть.

— Я только что из лаборатории, — ответил он голосом, в котором звенел металл. — Она настоящая.

Мои глаза полезли из орбит, а Левандовски добавил:

— Эксперты сказали, что вероятность этого более девяноста процентов. Чтобы подтвердить точнее, нужен негатив. Я уже позвонил в издательство, и они согласились его предоставить. А еще сказали, что у них их несколько разных.

Я не мог поверить своим ушам. Ведь это полный бред — я никогда не был в этом месте и не видел этих девушек. Если только…

С громким щелчком паззл сложился в моей голове: отсутствующий взгляд на фото, готовность газетчиков предоставить негативы, неясный мотив моего отравления… Вот где я был эти шесть часов, которые выпали из моей памяти. Я не просто валялся в отключке. Ублюдки побоялись марать руки убийством детектива, чтобы не привлечь к себе внимание федералов… и решили уничтожить меня по-другому.

Я вновь опустил глаза на газету и принялся читать:

'Детектив Майкл Соко, бывший герой отдела угонов, раскрывший несколько громких дел, связанных с хищением автомобилей и опасными нелегальными гонками, этой ночью был замечен в борделе в компании жриц любви. Как стало известно редакции, детектив Соко месяц назад был переведен в отдел нравов и даже успел раскрыть громкое дело об организации подпольного казино пастором одной из церквей.

Однако для бывшего героя Департамента полиции бороться с преступниками оказалось легче, чем с собственными пороками. Детектив Соко оказался завсегдатаем заведений, которые был обязан искоренять — в руки редакции попали снимки, на которых полицейский запечатлен в доме терпимости в окружении его сотрудниц.

Судя по всему, даже лучшие люди Департамента полиции не способны противостоять соблазнам, с которыми ежедневно сталкиваются сотрудники отдела нравов. Редакция «Herald Examiner» продолжает следить за скандалом, уже ставшим одним из самых громких в истории семьдесят седьмого участка'.

Я дочитал и опустил газету. Поднял глаза и поймал взгляд Левандовски, который смотрел на меня, не моргая.

— Сэр…

— Замолчи, — перебил меня Левандовски. Он сказал это тихо, но таким тоном, что я невольно прикусил язык.

Лейтенант положил ладони на стол и произнес:

— Ты можешь не верить, Соко, но отдел нравов — это мое все. Мое детище, которому я отдал двадцать лет своей жизни. Каждый детектив в нем для меня, как родной сын.

Я хотел было ответить, но он продолжил, не позволив мне вставить слово:

— И я перегрызу горло любому, кто будет угрожать ему или порочить его имя, — его взгляд был наполнен таким холодом, словно за его зрачками раскинулась бескрайняя ледяная пустыня. Я долго держался, но в конце концов не выдержал и отвел глаза. Только сейчас я начал понимать, что за человеком на самом деле был вечно говорливый и вызывающий снисходительную улыбку лейтенант Левандовски.

— Я всегда даю своим детективам свободу действий, потому что доверяю. Ведь я рассматриваю каждую кандидатуру на перевод в отдел лично, — его руки сжались в кулаки. — Но предать мое доверие можно лишь один раз.

Я вновь посмотрел в его лицо, судорожно перебирая варианты того, что можно сказать в свое оправдание… И не находил ни единого. Потому что понимал, как это выглядит. Потому что у него было неопровержимое доказательство моей вины. А история с отравлением и подставой от людей Гольдберга… нужно было слишком хорошо меня знать, чтобы поверить в настолько неправдоподобную версию.

— С этого момента ты отстранен от службы, сдай оружие и жетон, — сказал Левандовски, как отрезал. И я понял — спорить бессмысленно. Вынул из кобуры Беретту и положил на стол. Чуть помедлив, достал из кармана значок и положил сверху.

— Я уже инициировал в отношении тебя второе служебное расследование. Но я и так скажу тебе, чем оно закончится, — сказал лейтенант. — Сегодня нам привезут негативы этих фотографий. Криминалисты изучат их и подтвердят подлинность. И после этого и тебя вышвырнут из полиции с позором. С такой рекомендацией, что ты даже частным детективом никогда работать не сможешь. Рапорт с этим требованием я уже направил в отдел внутренних расследований.

Он вновь заглянул мне в глаза, и на этот раз в его взгляде я не увидел ничего. Для этого человека меня больше не существовало.

— Видимо, я доверял тебе больше, чем ты того заслуживал, Майкл Соко, — он чуть заметно покачал головой.

Я вновь почувствовал острую необходимость хоть как-то оправдаться, доказать свою невиновность. Но по глазам Левандовски было отчетливо видно, что говорить что-либо уже бесполезно. Он просто мне не поверит.

— Пошел прочь из моего кабинета, — чуть слышно произнес он. И добавил уже громче: — Если хоть раз увижу тебя в участке до завершения расследования, прикажу арестовать.

Я молча поднялся и на негнущихся ногах вышел за дверь. Спустился по лестнице, прошел мимо кабинета детективов и направился сразу к выходу из участка. Махнул рукой дежурному и вышел на крыльцо. Сел прямо на каменную ступеньку.

Я сидел, смотрел перед собой и не понимал, что мне делать. Как за такой короткий срок все могло так стремительно скатиться в тартарары? Всего неделю назад у меня на руках были все козыри: Крауз под арестом давал показания, Гольдберг был практически у меня в руках, Роуз наконец начала жить спокойно…

И всего за неделю я развалил дело, упустил преступника, уничтожил свою репутацию, лишился подруги, любимой машины, а теперь, судя по всему, и работы. А еще подверг опасности себя и всех, кто так или иначе со мной связан.

Потому что не смог умерить свою гордыню и перешел дорогу тому, кто оказался мне не по зубам. Тому, для кого мы все — лишь мелкая рыбешка. Рыбешка, которая в любой момент может отправиться на корм барракуде.

И что мне делать теперь, когда рассерженная барракуда показала зубы? Этого я не знал.