Марина

Не знаю, как это назвать точнее и приличнее. Он в меня влюбился — не в меня, конечно, а в новую Марину, которую увидел вместо тихой девочки, три года смотревшей на него собачьими глазами с последней парты. В новую Марину, которая была относительно недоступная. И теперь эта его влюблённость тяжелела с каждой встречей, как мокрый снег на ветке. Встречи я ему предоставляла, да. Они, прежде всего, мне самой были нужны… для более эффективного мыслительного процесса.

Он всё чаще заводил разговор про «так больше нельзя».

— Марин, ну это же ненормально, — говорил он, глядя куда-то в сторону, в свою чашку, в стену, в потолок, лишь бы не мне в глаза. — Я живу с Алиной, а думаю о тебе. Так нельзя… Надо что-то решать. Меня это изнутри гложет.

И я мягко гасила…

Не отталкивала — оттолкнёшь резко, и мужчина в таком состоянии либо ломается, либо начинает воевать за тебя с удвоенной дурью, выводить всё в публичное пространство. И не приближала чересчур — приблизишь, и он завтра принесёт кольцо преклонится на колено. Короче, может начудить что-нибудь символическое, страшное и бесповоротное. И это было опасно. Это не соответствовало моим планам.

Я держала его ровно посередине. Тёплой ровно настолько, чтобы он не остыл, и прохладной ровно настолько, чтобы он не нагородил городков.

— Лёш, — говорила я и накрывала его руку своей, коротко, дозированно. — Давай не будем ничего ломать сгоряча. Тебе сейчас кажется, что всё просто. А это не просто. Не торопись.

И он затихал временно. Потом снова начинал.

Встречались мы для, скажем так, утех утешных. Без этого было бы совсем нечестно по отношению к нему, а я хоть и играла грязновато, до полного свинства опускаться не хотела. К тому же тело своё требовало — аскеза, особенно в период овуляции, даром не проходит ни в сорок четыре, ни в двадцать… Эхх…

А лучше всего у меня получалось выпадать из-под его давления, когда приходили эти дни. И недавно я это обкатала, если так можно выразиться.

Тут мне, если честно, крупно повезло с телом Марины. Я это оценила не сразу, а месяца через три, когда сравнила с тем, что помнила про себя-прежнюю. У Вероники, несмотря на сорок с хвостиком… лисьим, перименопауза ещё даже не началась, но… блин, каждый месяц были одни и те же дни боли, грелки и злости на весь мир. Так было почти всегда, и с возрастом легче не стало. У Марины же всё проходило на удивление спокойно. ПМС едва заметный, дисменореи не было вовсе, максимум — изредка выскакивал один-единственный прыщик перед началом цикла. И всё. Будто тело извинялось за это небольшое неудобство. Подарок, о котором знала только я.

И этим подарком я беззастенчиво пользовалась не по назначению.

В январе, например, я разыграла перед Алексеем такую драму, что сама собой залюбовалась. Драму, достойную Оскара, или… точнее, Эмми, учитывая, какая у нас была грёбаная «Санта-Барбара». Голос слабый, сообщения редкие, «Лёш, мне сейчас совсем плохо, не могу, прости». ПМС, помноженный на воображение, помноженный на двадцать лет практики убеждать людей в том, чего нет. Он проникся, притих, снизил активность в переписке и дней десять меня особого не трогал.

Десять дней тишины. Роскошь.

Я понимала, во что играю. Влюблённый мужчина, у которого дома женщина и, скорее всего, разговоры про серьёзное будущее, — это мина. Заложенная, взведённая, с часовым механизмом. Рванёт — заденет всех: его, Алину, меня, а заодно, чего доброго, и репутацию, которую я так кропотливо строю по кирпичику. В этом городе новости про то, кто с кем и почему, разлетались быстрее, чем я обновляла ленту на форуме.

И мне вот ещё не хватало, чтобы начали писать: «Посмотрите, что за шаболда! Пишет разносы про махинации в строительстве, а сама занимается практически тем же самым — махинациями в строительстве чужой семьи!»

Но мина пока лежала далеко. А я держала руку на её температуре и знала, что делаю.

Иллюзий не было. Рано или поздно рванёт. Но «рано или поздно» — это не сегодня и не завтра, а к «когда-нибудь» я подготовлюсь. Всё под контролем. К тому же, я же девочка. Всегда есть возможность разыграть козырь в рукаве под названием «Не виноватая я! Он сам пришёл!» и спихнуть всё на мужика. Но тут самое главное, не плодить доказательную базу против себя самой в переписках. Что я и делала с самого начала, продумывая каждое написанное слово, чтобы при этом ещё и не казаться подозрительной.

По крайней мере, я себе это всё говорила достаточно уверенно, чтобы самой практически поверить.

* * *

С братом вышло теплее и проще. В том плане, что без хитроумных схем и заморочек…

Книжки нашла и заказала же, ну и вот через полторы недели после заказа все они были у меня на руках. Собрала книги, сложила в два плотных пакета.

На почту я поехала на следующий же день. Очередь, конечно, была. Куда без очереди в две тысячи шестом — стой, дыши воздухом, в котором смешались сургуч, мокрые пальто и чей-то одеколон из серии «Саша Ювелир». Сначала я купила пару их фирменных коробок для посылок. Упаковала книги, прямо в пакетах на всякий случай, чтобы защитить от влаги при транскпортировке, обернула коробки скотчем. Тётка в окошке заполняла бланки от руки, медленно, с расстановкой, будто вырезала по дереву. Я стояла, смотрела на застеклённую витрину с открытками к Двадцать третьему февраля и Восьмому марта, думала о разном. Но прежде всего о том, что вот эту её неповоротливость я не могла перенести с той же лёгкостью, с какой перенесла всё. Она меня попросту раздражала своей тормознутостью.

В прошлой жизни я бы вообще не стояла здесь. Пару минут в приложении, курьер привёз бы коробки, забрал посылки, и на этом моё участие закончилось бы.

Здесь я стояла в очереди сорок минут, чтобы отправить брату книжки. И, что самое интересное, несмотря на ту улитку с бланками, была даже какая-то тихая радость. Может, потому что это была честная, простая забота, а не очередной ход в моей бесконечной шахматной партии. Отправить пацану книги, чтобы он учился, вырос и стал кем захочет. А не тем, чью роль ему навяжет система.

Никакой стратегии. Никакого расчёта.

Оформила, оплатила, получила квитанции. Убрала в сумку.

«Держись, Санёк, — подумала я, выходя на мороз. — Из тебя выйдет человек. А я прослежу».

* * *

С Олесей надо было мириться.

Когда наорала на нее тогда, как это всегда бывает, крику получилось больше, чем требовалось. Гора накрыла холм. И после того как гроза прошла, между нами осталось напряжение. Тонкое, почти невесомое, но оно было. Грузди после новогоднего возвращения и пару добрых слов — это, конечно, хорошо, но… Я чувствовала кожей и без всяких своих способностей, по тому, как она стала аккуратнее выбирать слова, как перестала спорить, как соглашалась чуть быстрее, чем раньше.

А вот это мне не нравилось совсем.

Помнится, ещё в истоках моей карьеры был у меня один начальник высокого уровня, дорвавшийся до своей должности каким-то необъяснимым чудом. Жирный такой, неприятный, как Пингвин из Бэтмена, в исполнении Дэнни Де Вито. У него ещё были ярко выраженные слова-паразиты «как бы» и «маленечко». Как бы маленечко амёба.

Так вот он выбирал себе в подчинённых руководителей либо очень глупых женщин, либо максимально бесхребетных женщин и мужчин. В руководители. В число тех, кто должен показывать своим личным примером подчинённым, как нужно решать вопросы. Но показывали они исключительно позором, скудоумием и безделием. Благо нижестоящие исполнители мотивировали сами себя из-за зарплатных ожиданий, поэтому бизнес держался на плаву. До поры, до времени.

Такому типу руководителей очень важно собирать вокруг себя команду тех, кто будет лизать ему пятки, целовать песок, по которому он ходил и молиться на него как на Супермена. Даже если это в ущерб рабочим показателям и росту бизнеса. Отрицательная селекция в действии.

Я была категорически против такого подхода и презирала таки руководителей.

Олеся не была ни глупой, ни бесхребетной. Но она сильно дорожила работой, нашим взаимодействием. И… подчинённый, который боится и поддакивает, — бесполезный подчинённый. Он врёт, чтобы не злить, и молчит, когда надо орать «стой, ты не туда лезешь». Мне такие были не нужны. Особенно в нашей мутной сфере, где от того, поймает ли напарник твою ошибку вовремя, зависит не премия, а иногда и здоровье. Командность и доверие тут были не роскошью, а техникой безопасности.

Поэтому напряжение надо было убрать. Не замять, не сделать вид, что ничего не было, не задобрить груздями, какими бы вкусными они ни были, а именно убрать. И не как бы маленечко. А до нуля.

Я подумала, прикинула и позвала её посидеть задушевно после работы.

Не в «Грильяж» — там официанты меня уже знали и не хватало, чтобыкто-то ляпнул «вам как обычно?», после чего мне бы пришлось изображать, что я тут в первый раз, они, наверное, ошиблись потому что моя сестра-близнец тут бывала. Лишние свидетели моих маршрутов мне были ни к чему. Олеся бы наверняка начала расспрашивать, почему я тут так часто бываю, что меня помнят, нет ли у меня поклонника. Я держала свою личную жизнь в секрете. Тем более, такую, какой она была у меня сейчас — спорная, остросюжетная.

Мы пошли в ресторан «Фундук». Приличное место, с нормальной кухней, мягким светом и музыкой на такой громкости, чтобы разговаривать, а не перекрикивать. Я сказала, что угощаю. Олеся дёрнула бровью, но спорить не стала.

Заказали бокалы мартини для разогрева.

Первые минут десять шло немного туго. Или, точнее, с формальным душком.

Не с душком формалина.

А как-то, словно мы были всё ещё на работе и обсуждали рабочие вопросы.

Она держалась настороженно, отвечала коротко, вертела в пальцах оливку на шпажке и, наверное, ждала подвоха — что я её позвала для второй серии выволочки, только в декорациях подороже. Типа — с чего вдруг такой аттракцион невиданной щедрости.

Я начала первой, по существу.

— Олесь. Я тогда перегнула. Когда накричала.

Она подняла на меня глаза. Молча.

— Материал был сырой, тут я права, и переделывать его надо было. Но орала я больше, чем ты заслужила. Устала, была на взводе, ещё ошибки эти — слила на тебя то, что к тебе отношения не имело. Извини.

Я не помню, когда в последний раз перед кем-то извинялась. В прошлой жизни это было почти физически невозможно — акула не извиняется, акула плывёт дальше. Но эта девчонка мне была нужна не как исполнитель под каблуком, а как человек, которому я могу повернуться спиной. И я реально осознавала, что перегнула. Моя реакция тогда была несоразмерна её ошибкам.

Мартини у Олеси в руке замер на полдороге ко рту.

— Я думала, ты меня позвала поругать ещё за что-то, но в более деликатной обстановке, — сказала она наконец, и голос у неё дрогнул. — Честно. Или вообще сказать, что я тупая и ты меня выгоняешь. Всю дорогу шла и думала — ну всё, сейчас добьёт, неспроста эта замануха.

— Хахаха! Ну ты загнула! С чего мне так делать? Ты стараешься, работаешь на совесть, читаешь разное для общего развития. Не лентяйничаешь, работу не прогуливаешь. А ошибки, шероховатости, они у всех случаются. Даже у лучших мира сего. Нет, Олеся. Не добью. Наоборот.

И тут её прорвало. Не слезами сразу — сначала словами, быстрыми, сбивчивыми, будто держала их в себе не одну неделю. Что, да, она старается. Что этот проект для неё — единственное настоящее, что было в её жизни. Что до меня она вообще не понимала, чем хочет заниматься, плыла себе по течению, не верила в себя, списывала, сплетничала, а тут вдруг оказалось, что она может. Что она делает нужное. Что люди читают то, что она написала, и что-то меняется.

— А ты тогда посмотрела на меня, — она шмыгнула носом, — как на пустое место. Будто я всё испортила и место мне на помойке. Я домой после работы в тот день пришла и ревела, дура. Часа два…

Пространство над её головой заискрилось тегами: [Благодарность: неподдельное], [Искренность: высокое], [Эмоциональность: зашкаливающее]

Вот тут от всего этого душераздирающего фона у меня самой что-то подкатило к горлу.

Я эту породу знала. Голодных до дела, до того, чтобы их наконец заметили и сказали «ты можешь». Я сама такой была тысячу лет назад, в прошлой жизни, когда меня один режиссёр по фамилии Гольдберг вытащил из массовки и сказал: у тебя голос, девочка, работай. Я тогда за него в огонь бы пошла.

— Олесь. Послушай меня.

Я перегнулась через стол и взяла её за руку. По-настоящему, не дозированным касанием, каким я держала Алексея на кожанном поводке, а как держат за руку своего родного человека.

— Ты не пустое место. Даже не смей так про себя думать. Ты лучший журналист в этом городе после меня, а через пару-тройку лет будешь со мной наравне. И мне совершенно всё равно, что думают о нашем издании конкуренты. Они могут сколько угодно изображать превосходство, но я каждый день вижу, кто как работает на самом деле. Я вижу твои тексты, вижу, как ты растёшь, как цепляешься за детали, как учишься задавать правильные вопросы и как перестала бояться неприятных, неоднозначных тем. Это не случайность. Это результат твоей работы.

Я уверена на сто процентов: вместе с тобой мы — лучшие в этом городе. И знаешь, почему я так уверенно это говорю? Потому что способность к нашему ремеслу — это только половина дела. Вторая половина — характер. А характер у тебя есть. Ты не убегаешь от сложной работы, не ищешь оправданий, не ноешь, если приходится переделывать материал. Ты садишься и делаешь. Для журналиста это качество дороже любого условного природного дара.

Я на тебя ору не потому, что ты плохая, а потому, что ты хорошая и можешь ещё лучше. Потому что вижу твой потолок намного выше, чем ты сама сейчас представляешь. Мне неинтересно требовать невозможного. Мне интересно вытаскивать из людей всё лучшее, что в них есть.

На безнадёжных не орут. На них машут рукой, дают простенькие задания и мысленно списывают со счетов. В лучшем случае — терпят. В худшем — увольняют. На них не тратят ни время, ни нервы. А я трачу их на тебя. Иногда слишком много. Наверное… как на младшую сестру. Потому что считаю, что это имеет смысл.

Так что перестань себя недооценивать. Как я тебе напомнила до этого — ошибки бывают у всех. Важно совсем другое, что ты каждый раз становишься сильнее, чем была вчера. Преодолевая и исправляя ошибки, развиваясь. И именно поэтому я спокойно могу доверить тебе работу, которую большинству других журналистов не доверила бы. Понимаешь разницу?

Она закивала, и вот теперь уже ручьями по лицу потекло по-настоящему. Тушь поплыла, она засмеялась сквозь слёзы, схватила салфетку.

— Ну вот, — всхлипнула она, — накрасилась называется.

— Да и чёрт с ней, с тушью. Иди сюда.

Я встала, она тоже, я подошла к ней и мы обнялись прямо там, у столика, среди чужого приглушённого гомона и звона приборов. Она уткнулась мне в плечо, я гладила её по спине и чувствовала, как отпускает — и её, и меня. Напряжение, которое я тащила все эти недели, растворялось где-то между нами, и на его месте оставалось что-то тёплое и прочное.

И нам было плевать на изумлённые взгляды других посетителей пососедству. В этих взглядах читалось: «Срамота!»

В моём же внутреннем умиротворении читалось: «Да пошли вы нахрен! Ешьте свою еду!»

Я поймала себя на странном. За две жизни у меня было много подчиненных, партнёров, полезных знакомств. А вот друзей — по пальцам одной руки, и то не наберётся. И эта рыжая девчонка с поплывшей тушью, обнимавшая меня в тюменском ресторане, была ближе к этому слову, чем кто-либо за очень долгое время.

Мы отлепились друг от друга, обе с красными глазами, обе смеясь над тем, какие мы дуры.

— Ещё по одному? — спросила я.

— Ещё по одному и закуски побольше, я проголодалась, Марин — согласилась она.

— Да, конечно, Олеся, как пожелаешь.

Я повернулась в сторону:

— Официант!