Oct. 27th, 2007 at 12:16 AM
– Лизавета, это дядя Саша[23]. В театр пойдем в субботу? Ставят «Чайку».
– Конечно, пойдем.
Этому разговору больше двадцати лет.
Сегодня вечером я снова смотрела «Чайку».
Наверное, никого из своих родственников я не любила так, как его. Мой дядя Саша. Он был младше мамы на несколько лет.
Педиатр – это под его влиянием я стала врачом.
Мы жили не так далеко друг от друга, и каждое воскресенье я проводила с его семьей. Помню, как он играл с нами. Помню, как меня, маленькую, он водил куда-то на День медика. Помню, как дарил мне подарки на дни рождения и ни разу не забыл поздравить меня.
Это ему я доверяла свои первые секреты и свою самую первую любовь, с ним обсуждала, уже поступив в институт, как можно прогуливать лекции и при этом не заваливать сессии. С ним слушала летом на старой даче радиостанцию «Свобода» и говорила с ним до утра. Он носил чеховскую бородку и смотрел на меня добрыми карими глазами.
По его учебникам я учила пропедевтику детских болезней. От него мне достались «Очерки гнойной хирургии» Войно-Ясенецкого, которые я храню до сих пор.
Он приучил меня пить крепкий чай. Научил говорить с родителями больных детей. У меня масса привычек, которые я получила от него.
Перед тем как стало окончательно понятно, что я уеду из России, я долго не могла сказать ему об этом. Потому что боялась.
– Ну что, не могла в Москве замуж выйти? – он вздохнул и надолго замолчал.
Саша (я всегда его звала так) стал слепнуть года за три до моего отъезда. Глаукома не позволяла ему работать. Инвалидность. Выпивка. Одна за другой. Вытаскивала из запоев, из мест, в которые он попадал. На какое-то время он становился таким, каким был до болезни. Потом все повторялось.
После отъезда из России – звонки. Читать мои письма он не мог – не видел. Последний звонок был недели за две до конца.
– Лизуля, приезжай, родная! Поговорим. Я тоскую.
Письмо от мамы было коротким.
«Лизочка, мне больно сообщить тебе, что дядя Саша погиб. Он был очень хорошим, но очень больным человеком».
Его, слепого почти, сбила машина на переходе около метро «Войковская». Машину не нашли. Характер повреждений определили на вскрытии.
Он долго лежал на улице – подобрали его дворовые мальчишки. Потом тело неделю пробыло в судебном морге как неопознанное. Пока не стали искать его дети.
Тогда я не приехала. Сыну было пять месяцев, и я кормила грудью.
Меня убедили, что я просто не успею и пропадет молоко. Я плакала и кормила, практически не выходя из дома в Вермонте неделю. Просто лежала, подсунув грудь малышу. Он ел, я плакала и говорила с ним. Нет, не с малышом.
«Ну прости меня, ну прости, ну прости меня». И молилась, как могла.
Я не должна была уезжать или должна была забрать его с собой.
Я до сих пор ненавижу себя за это.
И до сих пор люблю его, как живого.
Ему было пятьдесят лет.