Aug. 28th, 2006 at 11:35 AM
Его мы нашли в двухкомнатной малогабаритной хрущевке.
Иосиф К. 1941 года рождения. Сознание спутанное, не контактен, как было передано по сводке из поликлиники.
Жена – Мария Ивановна – встретила нас у подъезда.
– Вы не пугайтесь, у нас все сломано. Йося пытался чинить и не справился.
Йося, всю жизнь проработавший инженером на заводе, лежал на диване в большой комнате и внимательно смотрел на нас карими глазами.
Простыня под ним была такой ветхой, что можно было видеть под ней цвет дивана, на котором он лежал, – темно-синий. Чисто. В кухне – остатки супа в детской кастрюльке. И запах бедности. Я не могу передать его словами, но этот запах есть во всех домах, вернее кухнях, у многих наших больных. Там не пахнет едой, пирогами, супом из курицы или хлебом. Это такой холодный запах, который не перепутаешь ни с чем больше.
В ванной – оторвана раковина – хозяин чинил, видимо по старой памяти, и не удержал в руках. Унитазный бачок разбит и переклеен какой-то пластиковой лентой. В ванной развешены те самые полупрозрачные от старости простыни.
Йося пытается встать и починить весь этот бардак, а сил мало…
Мария Ивановна плачет.
– Вы не ругайте его, он ведь хочет, чтобы было как раньше, – продолжает она, сморкаясь и вытирая глаза.
– Мы хорошо жили раньше. Квартира – от завода. Потом перестройка, потом независимость, потом болезнь. Он ведь еще на больничном. Инвалидность не успели оформить.
Йося жестами показал на стул около кровати.
Осмотрев его, предложила госпитализацию.
– А вот нет, Петровна. Не отдам. Дома будет. Я ж люблю его. Это он сейчас так хулиганить стал, да и то, когда я в магазин за хлебом иду. Встает и начинает чинить всё. Вы его откормить мне помогите.
Вдвоем они жили на пенсию Марии Ивановны и больничный Иосифа.
Иосиф пытался что-то сказать. Так как речь была нарушена – из губ вырывалось длинное ШШШШШ.
– Что? Иосиф Александрович, что?
– ШШШША-ЛОМ.
– Шалом?
Он закивал головой и даже пожал руку.
– Мария Ивановна, а он еврей?
– Да. Дед его раввином у них был, папа погиб в 43-м, так что он без отца вырос. Женились мы рано. Семья не рада была мне. Гойка. У них свои законы. А потом все разъехались.
– Ша-лом, – четко произнес Иосиф.
– Шалом, – решила ответить и я.
Оценив свои возможности, я поняла, что вытянуть эту семью на дому у меня нет никакой возможности. А положить его она отказалась наотрез.
«Только дома».
А я не могу, не могу содержать больных на дому. К сожалению и стыду. Не хватает у меня денег на это.
И решилась я позвонить в службу ХЕСЕД в городе Киеве.
Они обслуживают и помогают малоимущим евреям города.
В трубку мне играла «Хава нагила». Потом переключили на заведующего патронажной службой.
– Я доктор из хосписа. Фамилия Глинка. У меня больной. 41 года рождения. Обрезан. Говорит одно слово – «Шалом». Зовут Иосиф К.
– И что?
– Я думаю, что он еврей, и хотела попросить от вас помощи для него.
– Как вы ДОКАЖЕТЕ, что он еврей. Вы кто?
– Я доктор из хосписа… не еврейка.
– А хоспис еврейский?
– Нет.
– А какой?
– Светский. Для всех.
– Вот видите, – назидательно проговорил голос в трубке.
– Что?
– Мы работаем с евреями, которые знают, что они евреи. Ни соседи, ни доктора этого знать не могут. Я изъяснился понятно?
Тут меня понесло. В общем, было так, и я очень старалась сдержаться.
– Послушайте, господин. Я не должна Вам доказывать, что он еврей. Вы меня понимаете? Это Вы мне докажите, что человек с именем Иосиф, обрезанный, 41 года рождения, говорящий перед смертью «Шалом» всем входящим – не еврей. И если Вы мне не докажете этого, то завтра, слышите, завтра, я созову всех журналистов города и буду говорить, нет, я буду кричать о том, что старые и больные евреи умирают от голода в своих хрущевках.
– Не надо грязи. Не надо. Мы пришлем, так и быть, пришлем нашего социального работника. Жену как у него зовут?
– Марь Иванна.
– Вы точно издеваетесь надо мной.
К приходу соцработника я сидела вместе с Марь Иванной около Иосифа.
Она пришла. Освидетельствования еврейства не произошло.
Помощь он получил. Простыни, гречку, памперсы.
С поправкой, о которой меня уведомил начальник отдела: «Помощь на Марию Ивановну распространятся не будет».
Он прожил еще полтора месяца. Больше он ничего не ломал в доме.
Но и «Шалом» я больше от него не слышала.