Настроение у барона было такое, что мрачнее не придумаешь. Дело не только в проклятущей дуэли, с которой он уехал оплеванным как последний проходимец. По-прежнему не разрешилась проблема с таможней, Курбанов его подводил, вдобавок Жилинские никак не хотели отдавать долг. Но на фоне всех тех неприятностей дуэль все же выглядела как особо грязное, особо заметное пятно! Скоты даже в газетах написали! Снимки выложили в «Пестрых новостях» и «Лабурде». На первой же станице в самом верху хетайлу и этого ублюдка Косея без головы! А рядом его самого — барона Карпина. Еще в объектив эфирографа поймали такой позорный момент, когда барон стоял там испуганный и растерянный.

А шлюха-то эта, Самгина! Вконец обнаглела, посмела ему что-то высказывать о чести-достоинстве, сама такой не имея ни капли! Свежая ссора с ней все никак не давала барону покоя. Евгений Филимонович остро сожалел, что сдержался: ведь так хотелось отхлестать её по бесстыжей мордашке!

После всего случившегося хотелось бежать из Москвы. Уехать на пару дней к Зеленым прудам или в свое поместье у Ильиных гор. Может, он так бы и сделал, если бы к нему не пожаловали какие-то прежде незнакомые люди. Поначалу Евгений Филимонович не желал принимать их — он вообще никого не хотел видеть с самого утра. Однако, когда дворецкий сообщил, что незнакомцы желают сообщить ему что-то про Рублева и польскую баронессу с фамилией Ольховская, то Карпин все же решил их впустить.

Выслушал в своем кабинете и не пожалел.

— Так говорите, близкая она этого Рублева, но сама из Варшавы? — уточнил Евгений Филимонович у поляка, которого звали Вацлавом — тот был самым приличным из пожаловавшей к нему шантрапы.

— Верно, ваша милость. Как давно они в месте, знать не могу, но скорее всего не более месяца. И очень хорошо, что вы не стали с ней цепляться. Кошка ее кличка и дрянь она редкостная, — сказал Борецкий, вертя в руках зажигалку, при этом страстно желая закурить.

— Редкостная, это какая? — хмыкнул Карпин.

— Ее брат слыл одним из самых известных бретеров на всю Варшаву. На его совести кровь многих достойных людей, — начал объяснять Вацлав. — А эта стерва всегда была при нем. Не пропускала ни одной заметной драки и многому научилась от него. Она на самом деле хорошо владеет шпагой и неплохо стреляет. Так что, ваша милость, хоть она с виду миловидная девица, не стоит искать с ней поединка. Здесь и славы не сыщешь, учитывая, что она женщина, а жизнь можно потерять легко.

— Еще говорят она ведьма! Кстати, египетские ритуалы проводила! Где она, там смерть и кровь, — добавил Смерд, решив, что нагнать побольше страхов на барона будет полезным. — Хетайлу скорее всего она призвала! Иначе здравым умом не объяснить!

— Тем более если ведьма! Я хочу ее наказать! Такие слова в мой адрес нельзя оставить без последствий. И Рублев тоже не должен избежать справедливого наказания. Поскольку у вас к ним тоже есть претензии, хотелось бы знать, что вы можете мне предложить? — движением пальца барон поправил усы.

— Я так думаю, Евгений Филимонович, все это дело очень грязное, как и взаимно неприятные нам личности. У нас тоже имеется кое-какой бизнес, связанный с алхимией, — Борецкий бросил на Карпина короткий взгляд, надеясь заинтересовать его не только предстоящими разборками с их общими врагами.

— Мне это интересно, но об этом потом, — прервал его Карпин, прекрасно понимая, что у поляка гораздо больше интересов, ставших причинами знакомства с ним.

— Если кратко, то у нас есть особые люди, которые берутся за самую грязную работу, — говоря это, Вацлав имел в виду банду Упыря. — Люди они скверные, но нам-то какая разница, кто решит проблему. Тем более такую сложную и опасную. Но есть загвоздка: их услуги довольно дороги, а у нас сейчас в связи с арестом партии нашей продукции имеются кое-какие денежные проблемы.

Несмотря на скверное настроение Карпин едва не рассмеялся. Надо же как: у них проблемы, у него проблемы, отчасти тоже финансовые, но больше репутационные. А у кого сейчас нет проблем? Жизнь всегда полна ими как общественный туалет дерьмом.

— Иначе говоря, вам нужны деньги? — мрачно спросил барон.

Борецкий, переглянувшись с Осипяном, нехотя признал:

— Для надежности да. Если желаете закрыть вопрос с нашими недругами надежно и навсегда. При этом сам не прикасаясь к нему. И если вы, ваша милость, имеете какое-то влияние на некоторых господ из полицейского департамента, то мы бы имели к вам еще кое–какие просьбы.

— Хорошо. Я желаю закрыть вопрос с Рублевым и вашей полячкой, — кивнул Карпин, подумав, что этим парням можно дать шанс — посмотреть, на что они способны. Хотя у него были другие люди для решения подобных проблем, почему бы не расширить круг подобных знакомств.

— Об остальном, в том числе ваших неприятностях с полицией, поговорим позже, — добавил барон.

* * *

Из двуколки, надо признать, роскошной, с резными боковинами и откидным кожаным верхом, выбралась госпожа Самгина и, как ни в чем не бывало, сказала:

— Саш, заплатишь? Я вообще к тебе, — подходя, Анастасия Тихоновна, бросила колкий взгляд на Лизу.

Сложно объяснить, но Лиза побаивалась ее даже в моем присутствии.

— Барин, простите, я пойду. А то не успею к дилижансу, — Булгова-младшая попятилась к повозке Сбруева, чтобы забрать сумки.

— Элизабет, сейчас тебя Ильич отвезет, — сказал я и не отвечая Самгиной, попросил Сбруева посодействовать дочери Марфы Егоровны. Лишь потом повернулся к Насте, глянул на ожидавшую двуколку с бронзовым вензелем и надписью «Извоз Столыпиных» и спросил:

— А чего так? Барон ныне на деньги стал жаден?

— Саш, чего ты кусаешься? — Самгина виновато улыбнулась. — Я с Карпиным рассталась еще вчера. Между прочим, причиной стала дуэль. Я ему сказала, что с египтянином было бесчестно и после того, что случилось, я его больше не хочу видеть. Громко с ним поругались. Он меня чуть не избил.

Я молчал, глядя с усмешкой на нее и дожидавшуюся двуколку. Какая же она сучка, эта Самгина! Я просто не могу поверить! После столь грязного предательства вот так приехать ко мне, словно между нами все хорошо, а произошедшее лишь мелкое недоразумение, которое не стоит брать в расчет! И это уже второй раз! Я охреневал в первый, но продолжаю охреневать во второй! Хорошо, я пойду ей навстречу. Мне прямо интересно, к чему это приведет.

— Сколько за барыню? — спросил я, подходя к извозчику.

— Ну так это, мы же с прудов ехали… — начал он набивать цену.

— Я не спрашиваю откуда вы ехали! — оборвал я его. — Короче, сколько за барыню?

— Рубль семьдесят, добрый господин, — честно лупая глазенками, сообщил он.

Я дал ему два рубля, затем подошел к Насте и протянул ей трешку:

— Это тебе на обратную дорогу, — сказал я. — Идем, расскажешь за свою скорбную жизнь. Заодно поведаешь, что ты такое наговорила баронессе Ольховской. Это мне особо интересно послушать.

— Ты богатый такой стал? И такой бойкий! Настоящий мужчина… — от трех рублей Настя не отказалась, с улыбкой помахав банкнотой, убрала ее в сумочку. — Так «Богатей» продаешь или будет там на самом деле модный дом? А то разное говорят. Мне очень интересно, Саш.

— Будет модный дом. И платья будут такие, которые вряд ли, где еще в столице можно купить, — сказал я, не считая нужным перед ней скромничать.

— Правда, что название «Апельсин»? Мне очень нравится. Это так необычно, ярко и вкусно, — точно собачонка на поводке, Настя семенила за мной.

— Миледи, — я повернулся к ней, вспоминая: кажется у той чертовки в книге Дюма тоже были рыжие волосы, — ты еще не ответила на мой вопрос, а уже лезешь со своими.

— Можно еще один маленький вопрос и потом я отвечу на твой? — попросила она, остановившись у ступеней моего дома.

— Говори, — я открыл дверь и тут же увидел Марфу Егоровну, стоявшую подбоченившись в коридоре.

Уверен, появление Самгиной служанке пришлось не по вкусу, особо после моих заверений, что с Настей отношения разорваны. Однако, я не стал оправдываться. Ведь оправдывается тот, кто считает себя виноватым. Да и кто в этом доме хозяин в конце концов!

— Марфа Егоровна, ужин попрошу к шести, — строго сказал я, глянув на часы. — Сегодня уже никуда не поеду. Кстати, встретил Лизу, попросил, чтобы ее Сбруев подвез. Что же вы ее так отпустили? Не могли повозку вызвать? Я бы оплатил.

— Премного благодарна, Александр Петрович, — Булгова с ответом замялась, как-то неохотно улыбнулась, с неприязнью поглядывая на Настю.– И вот еще, — добавил я для служанки, соблюдая строгость в голосе: — Завтра я уезжаю до понедельника. Позаботьтесь, чтобы за это время заделали дыру в крыше над моей комнатой. Сбруев с этим обещал поспособствовать — есть у него какие-то умельцы.

— Куда же вы, барин? Еще так неожиданно! — проявила любопытно Марфа Егоровна.

— Есть кое-какие дела, — я не стал ей пояснять куда и с кем, чтобы не родилось еще больше вопросов. Присев на табурет и переобуваясь, поднял взгляд к Самгиной:

— Говори, Настя, что за вопрос?

— Не при ней же, — шепнула она, наклонившись и уронив мне на лицо свои рыжие волосы.

От Насти пахло дорогими духами. И декольте… Все-таки эта сучка на редкость хороша. Я побоялся, что прежнего Рублева сейчас начнет штормить, или он вовсе вцепится мне в горло невидимыми руками, требуя вернуть Настю.

Марфа Егоровна все еще стояла в коридоре, глядя на нас, словно мрачный укор мне и моим прежним заверениям, что я порвал все отношения с несостоявшейся невестой. Я даже хотел сказать служанке, повысив голос, мол, ужином займитесь, какого черта здесь торчать! Но промолчал, чтобы никому не портить настроение, взял с тумбочки журналы и папку с банковскими договорами и направился к лестнице. Анастасии Тихоновне не требовалось приглашения: я стал подниматься к своей комнате, и она поспешила за мной. Самгина так и не рассталась с привычкой чувствовать в моем доме, словно в своем собственном. Когда-то это было нормально, тем более при бесхребетности прежнего Рублева, которым управляла даже служанка. А сейчас… Сейчас я не стал возражать вольности Самгиной, поскольку мне стало любопытно, что произойдет дальше.

— Хотела спросить, кем для тебя стала Лиза. Ах, да, не Лиза, а целая Элизабет, — хмыкнула моя бывшая невеста — ее чувствительные ушки не упустили и такую деталь. — Ты даришь ей дорогие украшения, целуешься прямо на улице, — продолжила она, поднимаясь за мной. — И в то же время имеешь серьезные виды на баронессу Ольховскую. Или на Ольховскую несерьезные?

— Не понимаю сути вопроса. И еще меньше понимаю, какое тебе дело до моих отношений с Элизабет и Анной. В чем вообще проблема? — я открыл дверь, впуская ее в свою комнату. — Рассказывай, что ты наговорила Ольховской! Все в точности, как было! А про Лизу забудь — тебя это вообще никак не касается.

— Саша, а что у тебя с потолком⁈ — она ошарашено уставилась на дыру, зиявшую над табуретом.

— Неудачный магический эксперимент. Или удачный. Об этом сейчас говорить не будем, — сразу пресек я дальнейшие расспросы. — Давай, про твою встречу с баронессой Ольховской. Я жду, и ты расскажешь мне все как было!

— Если бы ты знал, как мне трудно последнее время! Саш, я все на нервах. Был даже день такой, что жить не хотелось. Я перечитывала твое письмо. То, страшное, в котором ты писал, что без меня лучше умереть… Несколько раз читала и плакала, представляя, как тебе было тяжело. Только мне теперь так же тяжело. И перед тобой… я виновата перед тобой! Очень, очень! Прости меня! — она обняла меня, целуя в шею, в подбородок, едва не дотянулась до губ. — Пожалуйста! Саш, ну, пожалуйста! Я просто дура! Я заблудилась! Темно мне в такой жизни, и я иду точно слепая, не совсем понимая куда и что впереди!

— Настя, все! Хватит! — я встряхнул ее, хотел оторвать от себя, но понял, что не могу быть с ней слишком грубым. — Рассказывай, что ты сказала Ольховской!

— Давай выпьем немного вина? Мне нужно расслабиться, — она натолкнулась на мое твердый взгляд и поспешила сказать: — Про Ольховскую… Я приехала, думала застать тебя там, в «Богатее». С Карпиным я рассталась, сильно поругалась еще вчера, и мне было так плохо. У меня нет здесь никого ближе, чем ты. Мама все еще в Иванграде… Спуталась с Злобиным, и я ей теперь не слишком нужна, будто и не дочь вообще. Папа про нас вообще забыл.

— У тебя есть Ивета, Даша, Ольга Максимовна, Киреев, — начал я перечислять наших общих друзей и знакомых, но остановился. В некотором смысле, Настя была права, Рублев был ей ближе других. — Дальше, — потребовал я, присев на диван. — Приехала в «Богатей». И?

— И увидела там твою баронессу, — Самгина присела рядом, повернувшись вполоборота ко мне и не сводя с меня честных, даже будто преданных глаз. — Увидела и чуть не расплакалась, — продолжила она. — Мне нужно было выговориться. Я начала жаловаться ей. Сказала, что ты был моим женихом, и что мы очень любили друг друга. Еще, что я оказалась конченой дурой и спуталась с Карпиными… Саш, прости меня!

— Дальше! Что ты сказала ей еще! — настоял я.

— Ну, прости, — она поджала губы. — Простишь?

Вот же сучка. Настя умеет стоять на своем, хитро, как змея скользко, подползает туда, куда ей нужно добраться.

— Хорошо. Хрен с тобой, Настя! Прощаю! — резко сказал я. — Только это ничего не значит. Мы просто друзья.

— Или чуть больше, — она подалась вперед, гипнотизируя меня глазами, похожими на болото. Было в них что–то и от ведьмы.

Тут же вспомнилось, что примерно то же самое я говорил Ольховской: больше, чем просто друзья.

— Принесешь вина? — повторно попросила она. — У тебя было очень вкусное, крымское, что тетя Поля привозила.

— Не сейчас. Скоро ужин, могу сказать Марфе, чтоб к ужину подала. Давай дальше. Что еще говорила Ольховской, — я откинулся на спинку дивана, в ожидании ее рассказа.

— Я расплакалась перед ней, — продолжила Самгина. — Расплакалась, когда вспомнила, что ты на моих глазах целовался со служанкой и подарил ей очень дорогие серьги, которые купил для меня. Аня меня даже успокаивала, сказала, что это жестоко с твоей стороны, и принесла стакан воды.

— Ты идиотка? — процедил я и невольно сжал кулаки. — Зачем баронессе знать это⁈ Про Лизу и серьги! Жестоко с моей стороны! А с твоей не жестоко было⁈ Нахрена вообще ей все это говорить⁈

Не знаю, могли ли задеть Ольховскую слова про служанку. Наверное могли, ведь у баронессы свои, особые завихрения. И много зависит от того, как это преподнесла Самгина и что наговорила еще.

— Саш, пожалуйста, не сердись, — она попыталась меня обнять.

Я встал, заходил по комнате, узнавая у нее подробности разговора с Ольховской и пытаясь убедить самого себя, что это не могло быть слишком основательным поводом для такого поведения баронессы. Затем начал расспрашивать о ссоре Насти с Карпиным, хотя мне это было не слишком интересно. Настю распирало любопытство насчет хетайлы, снесшей голову магу, спрашивала меня, как так вышло — я отшучивался. Сказал, что Ириэль моя любовница — пусть понимает как хочет.

К недовольству Марфы Егоровны я ужинал вместе с Самгиной. Не смог ее выгнать. Вернее даже не пытался — я не настолько безжалостный к дамам. Да и подруга она мне со школы. В общем, случай архисложный. С одной стороны, Настя — хитрая стерва, которая пыталась опутать меня даже сейчас, навязать свою игру, в не очень удобный для нас двоих вечер. И с Ольховской она тоже сыграла в игру, которая для меня до конца не прояснилась. С другой стороны, я — не прежний Рублев. Я не был ранен в сердце рыжей красавицей; я не страдал от нее, и по этой причине не держал на Самгину неукротимой обиды.

Поужинав и выпив по бокалу крымского, мы поднялись в мою комнату, хотя я собирался сразу после ужина с Настей распрощаться — галантно проводить ее к ближайшей стоянке извоза. Ведь у меня имелось много планов на вечер: провести тренировку, попрактиковать магию, вникнуть глубже в договоры с «Южным Капиталом» и продумать кое-что насчет обустройства «АпПельсина», но Самгина не спешила уходить. Сказала, что очень соскучилась по мне и задержится еще на часик. Когда же я, демонстративно разложил на столе договоры с банком, давая понять, что у меня нет времени на пустую болтовню и я должен поработать до вылета в Иванград, она не постеснялась взять акционный договор, пробежала по нему взглядом и с изумлением сказала:

— Рублев! Двадцать пять тысяч⁈ Для начала неплохой замах! Я тебя люблю, Рублев!

Вот здесь я рассмеялся. Мне так и хотелось спросить: «С какой суммы начинается твоя любовь?». Признаться, я намеренно положил перед ней банковские бумаги. Да, было в этом некоторая хвальба и желание щелкнуть рыжую сучку по носу — прежний Рублев это явно одобрял.

Настя тоже рассмеялась, переводя свои слова в шутку, а затем, посерьезнев, сказала:

— Саш, ты не думал, что я могу быть тебе очень полезна. У меня в хороших знакомых есть важные люди. Пока дружила с Карпиным, обзавелась некоторыми знакомствами. Вот, например, Дравидский Лев Самойлович. Слышал же о таком? Он во мне души не чает, и если я о чем-то попрошу, то сделает, еще и ручки целовать будет, что я обратилась именно к нему.

— Не знаю, кто такой Дравидский, — отозвался я, хотя где-то слышал эту фамилию.

— Как не знаешь? Он видный фабрикант. Очень видный! У него одежные цеха, суконная фабрика, даже свои плантации хлопка за Самаркандом. Понимаешь к чему я? — Самгина хитровато прищурилась.

— Не-а, — усмехнулся я, хотя все ее намеки были более чем прозрачны.

— Все ты понимаешь. Вижу по глазам, — она наклонила голову, словно вглядываясь в меня. — И то, что если ты решил поднять торговый дом, который будет торговать женским платьем, то Лев Самойлович будет очень полезен. А лучшего подхода к нему, чем через меня ты не найдешь. Не только он в моих знакомых.

— Настя, что ты от меня хочешь? Давай прямо! — я потянулся к бутылке, которую мы прихватили с собой, долил вино в ее бокал, меньше в свой.

— Хочу, чтобы ты наконец понял: я пришла к тебе. Расставшись с Карпиным, к тебе, Рублев! Ведь могла много к кому еще. Например, Харсов — он бы с ума сошел от счастья, если бы я ему только дала намек, что он мне интересен. То же самое Румянцев — он не последний человек даже при императорском дворе, — не скрывая самодовольства, сказала Самгина. — А знаешь, как был бы рад мне виконт Турасов? Он недавно развелся и так облизывался, глядя на меня. О, как бы бесился Карпин, если я решила допустить отношения с ним! Мне очень хотелось Евгеше досадить! Не представляешь как! Но я поехала к тебе, Саш!

— Милая, ты слышала мой вопрос? Я рад, что вокруг тебя побывало столько важных людей, но еще раз: что ты хочешь от меня? — я отпил глоток вина.

— Ну что за вопрос! — она тоже потянулась к бокалу. Явно разволновавшись, отпила несколько крупных глотков. — Неужели ты ребенок, которому нужно все пояснять? Я же знаю, что с Ольховской у тебя ничего нет. Она сама сказала: между вами нет ничего! Что я хочу? Я хочу, чтобы со мной у тебя было! Было как прежде. Нет, не как прежде, а намного лучше! Все что было раньше — это какое-то глупое продолжение детства. Мы с тобой слишком поздно повзрослели… Ты оставался мальчишкой, да и я до недавнего времени глупой девочкой. Я хочу настоящей жизни. Взрослой. И чтобы в ней был ты.

Я не стал говорить ей, что прикрываться некой наивностью, этаким растянувшимся детством в 24 года удобно, только в это трудно поверить. И тут же подумал о тетушке Поле. Кажется она должна поучить меня взрослой жизни. Конечно, это все шутка, притворство и игра. И это начнется уже завтра. Хотя сейчас у меня имелась очередная возможность больно щелкнуть по носику Насти, я не стал этого делать. Хватит, я и без того много делал ей больно, мстя за прежнего Рублева. И, признаться, я во многом понимал Самгину. Мне даже вспомнилось, что именно Настя подталкивала Рублева не сидеть на жопе ровно, а заняться доставшимся в наследство «Богатеем». Ведь именно Настя первой заставляла его проявить самостоятельность, хотя бы попытаться найти в себе мужчину.

— Еще сказать, чего бы я хотела? — она потянулась к папке, где лежали банковские договоры и некоторые наброски плана по «АпПельсину». — Хотела бы твои акции. У меня есть пятьсот рублей. Даже тысячу могу кое-как собрать — только это будет очень сложно. Я хочу стать самой первой покупательницей.

— Не выйдет. Первая уже определена и это госпожа Лебедева, — про графа Старовойтова я не стал говорить. — Но можешь стать второй.

— Нет, тогда не так. Дай мне лист бумаги и ручку! — неожиданно потребовала она.

Я снова подчинился ей, забавляясь в душе. Запрошенное выдал.

— Я хочу именую акцию, а не какой-то временный купеческий заем. Хочу быть с тобой в этом деле! — Анастасия Тихоновна указала на листки с планами по «АпПельсину». И начала писать на выделенной ей бумаге.

Я придвинулся ближе, заглядывая ей через плечо. Ее почерк, неровный, небрежный, был мне знаком и вот что разобрал без труда: «Именная акция Самгиной Анастасии Тихоновны подтверждает ее право владения 30% собственности модного дома „АпПельсин“ с…».

— Да ты сумасшедшая! — я расхохотался.

А когда Самгина от руки изобразила печать с грифоном в обрамлении лавровых веточек, мы рассмеялись вместе.

— Встань! — потребовала Настя.

Я встал. Она тоже. Потом обняла меня и целуя в мочку уха, попросила:

— Саш, ну пожалуйста! Хочу быть полезна тебе. Хочу быть с тобой. Завтра принесу 500 рублей. Хорошо? Ты же понимаешь, это для меня огромные деньги. Мама почти ничего не присылает, у Злобина дела идут все хуже.

— Черт с тобой, — согласился я, чувствуя, как дразнят ее объятия. Фигурка Насти, стройная, гибкая; ее упругая грудь, слегка потиравшаяся о мою; красивое лицо и губы, вкус которых я толком не знал — все это могло довести до белого каления. Вернее, красного, там, в штанах. — Не надо мне твоих рублей. Как подруге, я позволю тебе как бы быть в моем «АпПельсине». На каких условиях — потом решу.

— Спасибо, Саш. Я тебя люблю, — Самгина обожгла меня поцелуем, коротким, но таким чувственными, что я уже окончательно и до предела возбудился — колом встало у меня на рыжую стерву.

Мои ладони, стиснули ее ягодицы. Настя, откинув голову, с вызовом глянула на меня. И произнесла:

— А дальше? Неужели у тебя не хватит смелости пойти дальше?

Черт! Ну почему меня так часто пытаются взять на слабо? Разве на моем месте найдется мужчина, который сейчас даст заднюю. Да еще перед такой сучкой, рыжие волосы которой вызывающе растрепаны, а взгляд провоцирует, обещая неземную сладость!