— Ваша милость, — обратилась Настя к баронессе, раньше, чем я успел сказать Анне хоть слово. — Вам это тоже будет интересно. Чего вы стоите в сторонке? Вы же все-таки с нашим «Аппельсином». Идемте, поднимемся, в кабинете приказчика — по моему настоянию ремонт в нем не начали, и там можно поговорить. Даже чай Кудрина нам может подать.

— Хорошо, пойдемте, — отозвалась художница, и я почувствовал в ее голосе неприятный холодок. — Если чай, да еще со строительной пылью, то где такое еще попробуешь!

— И пряники будут. Тульские! — может мне показалось, но в голосе Самгиной имелось немного ехидства.

Мне захотелось немедленно приземлить Настюшу, дать ей понять, что она себе слишком много позволяет в моем, черт дери, «Аппельсине»! Моем! И не надо ей цеплять художницу. Тоже, кстати, мою. Однако я решил не поднимать шум при посторонних — поговорю с ней позже. Быть может даже при Анне, чтобы баронесса понимала, каково здесь истинное положение, и какова роль Насти в моем бизнесе.

Я взял Анну под руку и шепнул ей:

— Извини за дурацкую сцену. У нас тут бывает свой театр и режиссеры, видишь, покруче Тихомирова.

Кажется, мои слова благотворно повлияли на Ольховскую — улыбка вернулась на ее лицо.

— Да, я почти в своей стихии. Жду второго акта, — отозвалась она.

Прежде чем направиться к двери, вокруг которой стояли строительные леса, сказал Самгиной:

— И насчет ремонта, Настя. Ты должна уяснить: в каких помещениях делать ремонт, решаю только я и мастера Оганеса Аршаковича — им виднее, с какого места начинать и где продолжать. В мое отсутствие решение может еще принять наш управляющий, господин Картузов. Будь любезна не вмешиваться в эти вопросы.

— Господин Рублев, смею заверить, мы вместе решили пока кабинет не трогать, — поспешил сообщить Вениамин Семенович, оправдывая Самгину и тут же оказавшись по ее правую руку. — Нужно же нам где-то собираться, чтобы за всем этим приглядывать! И мне же еще надо заниматься отчетами. После распродаж предстоит многое пересчитать. Здесь Анастасия Тихоновна все правильно решила. Мы вместе с ней решили.

Так… Кажется, пока меня не было, здесь тихонько образовался интересный тандем. А Веня какой-никакой совладелец бизнеса, который я считал своим, не принимая всерьез незначительную долю Картузова и его участие в «Богатее» при отце.

— Хорошо, кабинет пока пусть не трогают, — согласился я, закрывая совершенно неважную тему, ставшую из-за Насти не в меру нервной. — Что там за эксклюзив? Почему сначала не обсудила со мной? — спросил я, поднимаясь по ступенькам, справа заваленным строительным мусором.

Самгина, точно неоспоримый руководитель нашего предприятия, гордо шла впереди, при этом не забывала очень умело вилять бедрами. Кажется, под тонкой облегающей юбкой ее ягодицы подергивались от ощущения собственной важности.

— Саш, как я могла это с тобой обсудить, когда ты улетал в Иванград? Сам знаешь с кем, — она обернулась, тряхнув рыжими волосами и бросив на меня насмешливый взгляд. — И ты же сам говорил, как важны эксклюзивные товары на витринах. Тем более, если они самого высокого качества и нет им достойной замены в других магазинах. Говорил, когда мне подписывал именную акцию, — она обернулась еще раз.

Уверен, последнее было сказано не мне, а Ольховской. Какова же рыжая сучка! Вот не хотел я на нее сейчас наезжать, тем более при Анне, но выпрашивала! Все же я сдержался. Мы дошли до кабинета Вени, перешагивая, через кучки сбитой штукатурки, стараясь не дышать густо витавшей пылью. В первом торговом зале усердно трудилось пятеро мастеров Габреляна, и я с удовольствием отметил, что при взятом темпе, она справятся меньше чем за месяц. Может вообще недели за три. Лишь бы не подкачали с качеством отделки.

У Вениамина в кабинете, переходившем в склад, тоже был совершенный бардак: куча всякого барахла, несколько оконных рам, снятые двери, доски, мешки и ящики, сложенные штабелем кирпичи. Однако при этом место у рабочего стола Вени оставалось чистым, даже пыли я не заметил на бухгалтерских книгах — возможно, ее недавно вытерли.

Когда же я, не отпуская руки Ольховской, подошел к столу ближе, то слегка охренел: на самом видном месте лежала «именная акция» Самгиной — та самая, которую мы нарисовали для забавы. И она была заверена печатью управляющего, то есть Картузова!

Без сомнений, Веня, подкованый в юридических делах во все копыта, понимал, что это полная дурь. Правовая сила этой бумаги, тем более со старой печатью, не выше, чем туалетной. Наверное, Вениамин просто решил угодить моей подруге. Чем она его так зацепила, чем одурачила? Ладно, пусть дурачатся вместе.

— В общем, так, — деловито сказала Настя, присев на стул, который обычно мял своим задом Вениамин. — Хотя до начала работы нашего модного дома еще далеко, думать о поставках товара нужно уже сейчас. Как известно, среди одежных модельеров самыми востребованными в этом году являются Юлий Ювенти, Илья Самойлов и, конечно, сам Фредрик Леруа. С него я и решила начать. Саша в эти дни был в отъезде, поэтому мне пришлось принимать важные решения самой. Тем более подвернулся очень удачный случай — нельзя им было не воспользоваться. Ведь, если мы решили стать лучшими, то нам следует проявлять расторопность и стараться устроить наши дела так, чтобы самые лучшие образцы модных платьев появлялись сначала на витринах «Аппельсина».

О грязную табуретку пачкать брюки я не стал. Вместе с баронессой мне пришлось слушать речь Анастасии Тихоновны стоя, точно школьникам перед директрисой. Надо признать, речь не глупую, наверное, подготовленную заранее. У Самгиной со школы имелся талант говорить складно и, если надо, убедительно. Если бы сейчас в этих стенах имелась соответствующая аудитория, то Настя могла бы рассчитывать на аплодисменты. Только кто будет хлопать в ладоши из нас троих? Разве что Веня. Я бы с большим удовольствием похлопал Самгиной по голой заднице за наглое самоуправство. И при этом мне было смешно, что Настя так ловко все это провернула. Я пока не понимал, о каком эксклюзиве речь, но она уже поймала меня на интерес.

— Позвольте, замечу, Александр Петрович, у Собачеевых, которых вы били сегодня по лицу, есть прямые поставки костюмов от Самойлова, — важно заметил Веня, когда Настя взяла паузу. — Правда мужских. Если у нас появятся модели, как предлагает Анастасия Тихоновна, эксклюзивные, — он с запинкой выговорил последнее слово, явно подхватив его у Самгиной, — то мы очень выиграем.

— Дальше, Насть. Что за эксклюзив? С кем ты там за моей спиной и о чем договариваешься? Не тяни резину — у меня с баронессой мало времени, — поторопил я ее.

— Почему же за твоей спиной? Я тебе говорила, что у меня есть высокие связи. И перечислила некоторые. Говорила о известном фабриканте Дарвинском Льве Самойловиче. У него большая фабрика по пошиву модельной одежды. Называется «Красная Рапсодия», — поглядывая на меня сучьими глазками, Самгина убрала рыжий локон с лица. — Он поставляет товар в самые престижные торговые дома Москвы и Иванграда. Знаю, что-то много отгружает в Новгород Волжский. И что самое важное: сам Фредрик Леруа теперь работает на него. Так вот, я встречалась со Львом Самойловичем в выходные и смогла его убедить об эксклюзивных поставках новой коллекции женских платьев. Разумеется тех, что от Леруа. Я смогла заинтересовать его нашим «Аппельсином» и перспективами сотрудничества на особых условиях. Скажи, я молодец?

— Молодец, — нехотя признал я, и подумал: «вот же пронырливая стерва!» Нет, от Насти я такого точно не ожидал! Не ожидал не только того, что она может решить серьезные вопросы с важными людьми, но еще проявить такую инициативу и вести себя столь уверенно, даже властно. С одной стороны я возмущался, что она ведет себя так, но с другой, я увидел в Насте то, чего не видел раньше. А может этого не видел в ней прежний Рублев?

В эту минуту я впервые подумал, что Настя в «АпПельсине» на самом деле может оказаться очень полезна. Рыжая, нет оранжевая сучка и оранжевый фрукт… за этой спонтанной ассоциацией мелькнула мысль, что она может стать лицом моего предприятия. Не мне же представлять элитные женские платья.

— Нам нужно не позже, чем в течение недели обсудить условия договора, — продолжила Самгина. — Пусть Вениамин Семенович подготовит первичное предложение так, чтобы нас устраивали все условия и отвезет его в московскую контору Дарвинского. Льва Самойловича я предупредила — он будет ждать. Как только все условия будут согласованы, я встречусь с ним, и он подпишет договор.

— Хорошо, Настя. Мне это нравится, — я кивнул. — Веня, займись этим вопросом. Но перед тем, как ехать с предложением к этому вашему черту, Дарвинскому, покажешь, что приготовил, мне.

— Саш, я пойду, посмотрю на работу строителей, — сказала заскучавшая Ольховская. — Ты пока здесь разбирайся — это, конечно, очень важно, но я в этом мало понимаю. Гляну, что во втором зале, скажу насчет лепнины над местом прилавка.

Баронесса поцеловала меня в краешек губ и направилась к двери. И этот поцелуй при Самгиной был мне особо дорог. Хоть он вышел суховатым, коротким, Анна ясно обозначила, что нас двоих ждет приятный вечер, а Настины старания не изменили отношения баронессы со мной.

Когда Ольховская вышла, Настя встала и, подходя ко мне, сказала:

— Нам нужно поговорить. Наедине.

— А что такое? У нас разве есть секреты от господина Картузова? — усмехнулся я.

— Я выйду, Александр Петрович. Если Анастасии Тихоновне надо наедине, то не смею никак присутствовать, — он было двинулся к выходу, но Самгина его остановила.

— Побудьте пока здесь, Вениамин Семенович. Мы с Сашей отойдем, — она взяла меня за руку и кивнула в сторону двери на склад.

— Какого черта, Настя! Зачем на меня набрасываться при всех⁈ Тем более при Ольховской! — негромко, но сердито прорычал я, едва мы отошли от Вени.

Сжав руку Самгиной, я затянул ее на склад. Если сейчас вернется баронесса, то это уединение будет выглядеть не очень хорошо, но я объясню. Скажу не хотел при Картузове вправлять ей мозги.

— Ты еще прошлый раз должна была уяснить, что я очень рассержусь, если ты еще раз хоть как-то нехорошо повлияешь на мои отношения с баронессой! Ты должна бояться этого как огня, а не демонстрировать нашу близость, которой на самом деле нет! — продолжил я громче.

— Не сердись ты так! Саш, я просто обрадовалась, что ты вернулся и еще такое с этими, Собачеевыми, — она послушно шла за мной, став вдруг кроткой, податливой.

— Короче, что хотела? — спросил я, закрыв дверь и оттянув Настю ко второму стеллажу.

— Саш, чего ты так грубо? Мы же помирились. И между нами как раньше… — она, потянувшись на носочках, поцеловала в губы.

Настя умеет дразнить. Очень!.. В этом плане Ольховской до нее далеко. И это на мое счастье, пожалуй. Иначе, Анна была бы окружена куда более плотным мужским вниманием.

— Не совсем как раньше, — выдохнул я.

— Не совсем. Потому, что раньше мне не хотелось так сильно быть с тобой, как теперь. Саш, я ревную. Еще и тетушка Поля. У тебя с ней там что-то такое, да? — пальчик Самгиной нарисовал на моей груди сердечко.

— Давай, говори, что хотела! Еще не хватало, чтобы Анна смотрела на дверь, за которой скрылись мы и думала обо мне что-то скверное! Говори! — настоял я, при этом гадая, откуда ей известно о Полине. Марфа вряд дли бы ей такое сказала, и Настя не решилась бы у нее спрашивать.

— Я много, о чем хотела поговорить. Например, о твоих продавщицах. Зачем тебе здесь Трохина с таким толстым задом? Зачем Лена и эта дурочка Луиза? — задала она вопросы, о которых я уже давно думал. — Об этом не хотела при Вениамине Семеновиче. Саш, если ты собираешься продавать изысканные платья для богатых дам, то тебе нужен другой персонал. С другой внешностью, с хорошим воспитанием и приятными манерами. Ты посмотри, какие продавщицы, например, в «Княжеском» или в «Царевне Лебедь». Они выглядят, как принцессы, и ведут себя очень достойно. Сразу к себе располагают. Из их рук приятно взять платье, приятна и полезна их помощь при выборе одежды.

— Ладно. Я этим согласен. Но Трохина останется, как и Лена — найду им подходящую работу. Вообще, я об этом тоже думал. Даже объезжал лавки, присматривался. Некоторых девиц взял на карандаш, — я вспомнил, что они были у меня записаны в блокноте, но дальше тех записей дело не пошло. А Картузов в этом вопросе мало что смыслит, для него и Лена Кудрина — простушка с деревенскими замашками — мало чем отличается от принцессы. Луиза просто одна из его каких-то знакомых, тоже бестолковых в вопросах высокой моды. Типа по блату ее притянул.

— Я займусь этим, с твоего позволения. Согласен? Персонал буду подбирать я. Для начала найду двух подходящих нам продавщиц — пока больше не надо. Трохину, если не хочешь увольнять, оставь для работы на складе. Вениамин пусть занимается документами. Нужно оговорить, какие люди нам еще нужны, и решить вопрос их денежного содержания. И вот еще такая мелочь, — она, улыбаясь, отвела взгляд. — Я хочу тридцать процентов в твоем «Аппельсине».

— Ты свихнулась⁈ — я едва сдержал смех, одновременно левая рука потянулась к Самгиной. Кажется, пальчики хотели сомкнуться на ее горле.

— Саш, ну, пожалуйста. Я же стараюсь. Ты со своей Ольховской в любовь играешь. У тебя все хорошо и большие перспективы. С тетушкой у тебя тоже что-то, а я, твоя первая подруга, брошенная, тебе не нужная, в стороне. И мы любили друг друга. Я тебя сейчас очень люблю… — она обняла меня и принялась целовать.

— Любишь на все мои деньги? Ах, только на тридцать процентов! — я прижал ее к себе. Грубо. И все-таки ответил на поцелуй. Член стоял колом.

— Саш, пожалуйста, хоть двадцать процентов. Я буду очень стараться. Ты скоро поймешь, как я тебе нужна, — она потерлась о меня.

— Я тебя дрыгну! — прорычал я, сжимая плотненькие ягодицы Самгиной.

— Да!.. — слабо произнесла она и тут же спохватилась: — Нет! Мы не об этом говорим! — Настя порозовела и накрыла мои губы своими.

— В общем, так, сучка, десять процентов! Если ты действительно будешь их стоить! — решил я. — И я тебя буду называть сучкой — это ты заслужила уже давно.

На «сучку» она не отреагировала, но тут же сказала:

— Рублев! Ты жадина! Тебе не стыдно сейчас⁈ Саш, ну ты же никогда не был жадным. Тем более для меня. Ты всегда старался сделать мне приятное. Почему ты становишься таким? Может, двадцать? Саш, пожалуйста! Я очень буду стараться! Дарвинский не единственный, с кем я могу договориться. И еще, я тебя люблю, — она положила голову мне на грудь, потрепала зубками пуговку моей сорочки. — Мне так больно, что ты теперь с Ольховской… Я очень ревную. Я понимаю, что была не права с тобой, повела себя как дрянь, но я и так уже наказана. Уже сто раз за это наказана. Саш, я плачу по ночам. Не будь таким жестоким! Пожалуйста!

— Черт с тобой! Пятнадцать! И все, на этом торги окончены! Теперь только посмей лезть в мои отношения с баронессой! — нервно сказал я. — Еще раз влезешь, скажешь ей что-то такое, что мне не понравится, я это не прощу! Последний раз предупредил!

— Я ей даже про Полину Борисовну слова не скажу! — она поцеловала меня в подбородок.

— Вот сука! — только и выдавил я.

— Я буду твоей самой надежной союзницей! — пообещала она, преданно глядя мне в глаза. — Только мои пятнадцать процентов нужно оформить, соблюдая все юридические тонкости!

— Бля*ь! — выдохнул я и рассмеялся. Неужели я готов сделать такой щедрый подарок Насте? Человеку, которого еще недавно ненавидел и из-за которого хотел повеситься⁈ Или все это было с прежним Рублевым, а у большого игрока другие игры?

Дав поручения Картузову и госпоже Самгиной, теперь уже причастной к «АпПельсину», я устроился в повозке Тимофея Ильича. Анна присела рядом. Строительная пыль еще была заметна на ее платье и волосах, при этом художница была довольна ходом работ. А я доволен тем, что мы с Настей покинули склад минутой раньше, чем вернулась Ольховская.

Теперь нам предстояло еще немного покататься по юго-западу столицы. Прежде, чем навестить графа Старовойтова — уж очень хотелось мне представить ему баронессу Ольховскую — мы заехали в банк «Южный Капитал», чтобы узнать насчет выпуска моих акций. К приятелю тетушки Аркадию Моисеевичу я подниматься не стал, просто справился внизу у распорядителя. Тот скрылся за массивной, инкрустированной бронзой дверью, минут через пять вернулся и сообщил мне, что мои акции должны быть готовы в среду после полудня. В принципе, нормальная новость, можно ориентировать графа Старовойтова — моего первого клиента на конец недели.

К нему мы, конечно, заехали. Испили чаю, долго говорили о всяком. Немного о Собачеевых, которых он отчасти знал, как и их покровителей в полицейском управлении. Когда же я сообщил графу с улыбкой, что взял Самгину в свой бизнес, Александр Петрович стукнул кулаком по столу и даже выматерился. Тихо правда выматерился, спохватившись, что рядом с нами дама. Потом извинился и сказал:

— Саш, вот как я могу доверить свой капитал, пусть даже небольшой, если там будет заправлять всем эта стерва? Я очень сомневаюсь, что с ней у тебя дела могут пойти хорошо! Зачем, зачем, ты снова связался с ней⁈

— Ваше сиятельство, ваш капитал под мою ответственность! Уж поверьте, прежних глупостей с моей стороны не будет! — пообещал я, сожалея, что сообщил о Самгиной. — Поймите правильно: был у меня особый период… Назовем его периодом безголовой молодости. Я все это понимаю, Свои ошибки осознаю, раскаиваюсь. Вы же видите, теперь все иначе, — я не стал ему говорить о том, что Настя не так плоха для моего делового начинания, а скорее даже очень хороша; не стал объяснять то, что объяснял Полине Борисовне насчет Самгиной. Ведь в моем печальном в прошлом положении виновата вовсе не Настя, а я сам. И тетушка, и граф Старовойтов видели в ней корень моих проблем, но это не так. Все это их заблуждения, потому как во мне они видели «своего», а Настя для них была чужой, этакой ведьмой, мучивший несчастного мальчика.

— Ваше сиятельство, смею заверить, Александр Васильевич подходит к делу очень серьезно, — поддержала меня Ольховская. — Если бы я имела свободные деньги и интерес к росту своего состояния, то непременно бы вложилась в «Аппельсин».

Я понял, что Старовойтову баронесса Ольховская очень понравилась. Мне он ничего не сказал, потому как мы с ним не были ни минуты наедине, но в его взгляде я читал одобрение того, что рядом со мной появилась такая дама.

Александра Петровича мы покинули около шести — уже дело было к ужину. Немного проехали по лавкам, купили две бутылки игристого, так, на всякий случай. Провести этот вечер у меня Ольховская никак не соглашалась, и поскольку мы с ней решили сегодня не расставаться, то выбор был не так велик — ехать к ней. Или в ресторан, а потом все равно к ней.

Однако, черт меня дернул завернуть на нашу Карьерную. Хотел просто переодеться и предупредить Марфу, что могу не прийти ночевать. В общем, поехали. И этот небольшой крюк от Скворыгинских Ворот к собственному дому сломал мне не только этот вечер, но и многие-многие будущие дни. Хотя, может не только дни, но и всю жизнь: ведь неизвестно, как бы она сложилась, если бы не этот вечерний визит в собственный дом.

— Я сейчас, пять минут, — сказал я, покидая повозку. — Ань, может зайдешь? Ты же ни разу не была в моей комнате!

— Ирландец, ты так хочешь показать мне свой дворец? Хорошо. А помнишь, как ты нес меня на руках к свой карете от самого Савойского театра? — спросила баронесса, придерживая юбку и опустив ножку. — Мне было приятно такое внимание. Повторим?

Я же, еще слушая слова баронессы, почувствовав неладное. Резко повернулся на звуки быстрых шагов. Какая-то девица, совсем молодая, лет восемнадцати, с короткой стрижкой и ярко накрашенными губами, бежала ко мне от ступеней моего дома.

— Талиар! Мой Талиар Сан Эллур! — воскликнула она. Бросилась на меня, покрывая лицо поцелуями, оставляя на нем жирные следы помады. — Как же я тебя искала! Со мной такое произошло! — она на миг отстранилась, из глаз ее потекли слезы. Даже не потекли — брызнули. — Но все теперь позади! Мы снова вместе, дорогой, у нас будет ребенок! Мальчик похожий на тебя! Ты рад?

— Мужчины в такой ситуации бывают рады далеко не всегда, — вполне резонно заметила Ольховская и вернула ножку обратно в повозку. — Талиар, да? — уточнила она, устраиваясь на прежнем месте и открывая сумочку. — Как же я люблю театр и такие спектакли! — воскликнула баронесса, неспешно доставая револьвер.

— Барин, тут нет никакой ошибки? — засуетился Сбруев. Похоже ситуация напрягала его тоже. Не только Сбруев, но и его Тарас дернул ушами, как-то нервно засопел, будто почуяв опасный дух вести, принесенный незнакомкой.

— А вы кто будите? — при взгляде на Ольховскую, радость на лице накрашенной девицы сменилась озабоченностью.

— Я та, которая, к счастью, не успела испытать всю прелесть материнства от Талиара! — отозвалась баронесса и щелкнула взведенным курком.

Моя давняя проблема в том, что в кризисной ситуации язык мой гораздо медленнее, чем руки и ноги. Когда я открыл рот и выдавил самую банальную в таких случаях фразу: «Дорогая, ты все неправильно поняла! Это не то, что ты думаешь!», объяснять что-либо Ольховской было уже поздно.