Магистр завис в нескольких метрах от нее. Он помнил историю этого очень старого, теперь уже мертвого дуба. Как же трогательно, что Ириэль встретила его именно здесь! Активировать защиту Весериус не стал: пусть будет, что будет. Ведь для него есть истина, которая выше хетайлов и выше самых высоких богов. Она в том, что любая жизнь — это игра, и смерть лишь один из элементов игры. Если смотреть на происходящее из вечности, то и потуги хетайлов, и усердие людей, и старания богов — все это в сумме одинаково пустая возня. Хочешь играть в это — играй, но всегда держи в голове эту великую истину, и тогда, в этой глубокой осознанности ты найдешь основу истинной силы.

Эту незыблемую правду всех миров открыл ему когда-то Астерий. Она очень проста. Проста настолько, что иногда становится смешно. Но при всей ее простоте ее не могут принять ни боги, ни демоны, ни хетайлы. Людям сложнее, потому что мало кто из них способен в текущей жизни заглянуть по ту сторону смерти и смотреть из нее глазами вечности. Однако парадокс в том, что именно люди — пусть лишь некоторые из них — приняли эту истину и живут в ней, в сознании соединившись с вечностью.

— Ты негодяй… — тихо сказала Ириэль, не глядя на него. — Знаешь, что меня низложили? Знаешь, да?

— Ири, прости, — Весериус как мог уплотнил свое тело, хотя сил на это после встречи с Альхиором осталось не много. — Я все знаю. Вышло так, встретился с твоим… — он не стал договаривать последнее слово.

— Хоть понимаешь, что я теперь никто? — так же тихо сказала дочь богини. — Я просто бледная тень. Я была первой в Аурлу, стала последней. Кажется, мне даже плевали вслед, когда я уходила из зала совета.

— Ты самая прекрасная женщина всех миров, — не согласился с ней призрак.

— Я хотела тебя убить, но теперь не хочется даже кричать на тебя, — горько сказала она.

— Ири, прости, — повторил магистр с искренним раскаяньем. — Я — дурак! Старый дурак! Ты же понимаешь, что есть эта жизнь… Она просто игра. Я сыграл в нее так, как смог.

— Не смей говорить при мне его словами! Это для вас игра! Для меня жизнь — это Жизнь! Только иногда сожалеешь, что для хетайлов она почти вечна. Хочется просто умереть. И если возродиться, то не помнить себя, не помнить всех тех, кто тебя окружал. Не помнить, кто причинял боль! Кто тебя предавал! Кто со слезами на глазах говорил, что любит тебя, а потом оказывалось, что все это было, видите ли, просто игрой. Игрой в жизнь! Всех вас не помнить! Вы все считаете, что живете в огромном театре, — в этот миг она подумала о Тихомирове и разозлилась на него тоже. — Я хочу умереть! Хочу, но не могу! Ты знаешь, что сделал со мной твой Рублев? Большой игрок! Как же больно!

— Все знаю. Я все понимаю. Чувствую твою боль. Только ты же его простила? — в голосе магистра послышалась настороженность.

— Простила… Странно, да? И хочешь еще немного странного и болезненного? — хетайла медленно подошла к нему. — Я и тебя простила. Еще до того, как ты появился здесь. Что-то сломалось в Ириэль… Еба*ая демоница… — ей неожиданно вспомнились слова Рублева и от этого стало совсем горько. — Он меня назвал «еба*ой демоницей»! Твой «большой игрок»!

— Что ты такое, говоришь? Ири… — Весериус протянул к ней свои бесплотные руки. — Что с тобой происходит?

— Происходит… То, чего не может быть в мозаике грядущего. Происходит! А еще я решила уйти из Аурлу — завтра сообщу им об этом и согласно традиции потребую исполнить мою последнюю волю, — она отогнала призрака движением руки. — Для меня больше нет Аурлу. Нет их интересов, как нет интересов любых иных хетайлов, демонов или богов. Сказать тебе кое-что невозможное? Все сломалось! А что не успело, я доломаю!

— Ты меня пугаешь. Лучше бы ты кричала. Лучше бы ты снова попыталась разорвать мои оболочки! — сейчас магистр чувствовал себя особо неловко. Даже гадко. Хотелось исчезнуть. Хотелось тоже умереть, превращаясь в частицы первородного Хаоса. Подобное чувство столь глубоко он переживал, лишь когда был человеком. Даже как-то сжалось там, в области живота, которого теперь не существовало.

— Тебе не нравится тихая Ириэль. Моя мать — Ночь и Тишина. Моя мать — Луна и колдовской шепот. Я умею возвращаться к истокам, — ответила она, и снова стала тихой, голосом, похожим на шелест сухих листьев, произнесла: — Я стояла у этого дуба, который мне дорог. Ведь он почти твой ровесник. Тогда ты только расстался с человеческим телом, витал вокруг меня, содрогаясь от человеческих эмоций, я положила в землю желудь и пожелала, чтобы здесь выросло дерево. Ты все это видел. Этот дуб отчасти и твой.

— Да, помню. Тогда меня это очень тронуло. В тот день я понял, что в твоем сердце гораздо меньше жестокости, которую тебе приписывают люди. Ири, выслушай, я должен объяснить насчет обмена телом с Рублевым. Тебе мои слова не нужны, но они нужны мне, — сказал Весериус. — Ты знаешь мои слабости. Мне хочется, иной раз невыносимо хочется пожить человеком. Обычно такое случается после трудностей на тонком плане.

— Но при этом надолго тебя не хватает, — на лице Ириэль проступила улыбка. Едва уловимая, с тенью насмешки, но все же улыбка.

— Да. Такие странности. Я же не… — он чуть не проговорился, чуть не сказал: «Я же не Астерий», но вовремя спохватился. — Рублева тело мне особенно интересно, хотя мог бы для недолгих игр найти другое. Суть не в этом. А в том, что я тайком от тебя смотрел в Око Тхарди. Следуя постулатам твоей книги, строил свои вопросы, задавал их Оку и смотрел в него. Я не увидел, чтобы мое нахождение в теле Рублева вызвало заметный сдвиг. Он мог случиться, если бы я, находясь в его теле, принимал решения по его торговым делам. Остальное не вызывало событийных отклонений. И могу уверенно сказать, «Урал-транс» по-прежнему оставался главным узлом событий. К нему пучками сходились лучи Нарли. Я это видел, дорогая! Почему вдруг все перевернулось?

— Нет, ты точно дурак! — губы Ириэль снова тронула улыбка, казалось, прежняя боль ее понемногу отпускает. — Почему ты не сказал мне? Во-первых, хетайлы из Гульхар только и ждали малейших отклонений. Магия, которую ты дал Рублеву — это уже отклонение. И очень серьезное! А во-вторых, ты не умеешь смотреть, мой мальчик! Даже в Аурлу никто не может смотреть правильно. Все они видят разное. Око всем показывает непохожую мозаику — она слишком зависит от смотрящего. Я знаю некоторые тонкости. Их мне передала мать. Мне передала — не Альхиору! И эти тонкости останутся со мной. Я ухожу из клана и не передам их никому. Я решила отпустить Будущее — оно меня больше не волнует.

— Ты говоришь очень серьезные вещи. Я потрясен, Ири! Даже не могу все это разом осмыслить. И признаю, я обманулся, — тихо произнес магистр. — Поверь, я не хотел, чтобы вышло так. Я просто обманулся с вашим чертовым Оком. Думал, ты слишком перестраховываешься, и тебе так спокойнее, не нужны лишние проблемы с нашими шалостями. Понимаю, это пустые оправдания, и теперь они не имеют значения, но очень не хочется, чтобы ты думала, будто для меня твои интересы так мало значат.

— Я знаю, — она кивнула. — Мы дружим пятьсот лет.

— Чем я могу тебе помочь? Ты только скажи, я все сделаю! — с душевным порывом заверил магистр.

— Уходи, — хетайла махнула рукой. — Мне нужно побыть одной. Придешь потом. И я помню о твоем юбилее. Он обязательно состоится. Проведем здесь, у меня, в Малруф. Все-таки в этом мире не так много дорогих мне существ.

— Можешь сказать мне кое-что по старой дружбе? — Весериус поднялся невысоко над аллеей.

— Спрашивай и уходи, — она даже не смотрела в его сторону.

— Каким будет твое последнее желание при выходе из клана? — решился магистр, сомневаясь, что дочь богини ответит.

— Не желание, а требование. Здесь нет секрета. Я потребую, чтобы они не трогали Рублева, — уверенно сказала Ириэль. — И тебя тоже. Тебе они мало что могут сделают, но Аппельсина способны убить.

— Он мой друг, — призрак вздохнул, точно человек. — Вот так странно, за такое короткое время.

— Он целовал меня. Слизывал со щеки мою кровь, — пальцы Ириэль едва ли не оставили след на твердой коре мертвого дерева. — Я этого не забуду. Я ясно чувствовала, что он готов умереть за меня. Это было что-то очень сильное. Поэтому хочу, чтобы он жил. А его торговый дом, планы по «Урал-Трансу» меня больше не интересуют. Передай ему, что все это больше не нужно. Пусть живет той жизнью, которая ему нравится, и больше не заботится об интересах Аурлу. Вот еще… — она подняла взгляд к темно-серому небу. — Пусть он появится здесь на твое пятисотлетие. Хочу его видеть. Почему здесь есть Тихомиров, а его нет? Это неправильно.

— Он уже приглашен. Спасибо, дорогая! Я очень благодарен, что ты думаешь обо мне. В этом мире лишь одна богиня — это ты, — с совершенной искренностью сказал магистр.

— Замолчи! Не хочу слышать сладкие речи! Уж слишком горько от них становится потом! Скорее убирайся с моих глаз! — она вытерла слезы, которые неожиданно проступили.

* * *

Конечно, эти двое — не чета пермской братве, с которой я пересекался почти каждый день в прошлой жизни. Не чета, но борзость в этой парочке имелась. Я хотел сразу зарядить младшему в пятак — без всяких изысков, тупо кулаком в нос. Хрящ я бы ему точно сломал первым нежным касанием. Однако мне стало интересно, кто же эти черти, и в чем вопрос. Тот, что с тростью, даже близко не походил на местного отморозка. Трость его украшал серебряный набалдашник, видно, дорогой работы. Дело конечно не в трости, а во взгляде. Кое-как я умел читать взгляды: глаза тех, что вышли из братвы, отличу, как бы их владелец ни приоделся, какие бы цацки при себе ни держал.

— Не-а, я не понял, — ответил я младшему. — Давай, по порядку: какого хрена вам надо и отчего так невежливо начали разговор?

Все еще мило улыбаясь, я бросил лишь мимолетный взгляд на Самгину — увидеть ее здесь не ожидал. Вместе с Картузовым она остановилась шагах в десяти от нас.

Оставив лоток, к нам торопливо подбежала Даша Трохина и негромко сказала:

— Барин, это же Собачеевы. Они с вашим отцом по продажам договаривались! Одежду вам продавать нельзя. Позволили только халаты не дороже трех рублей.

— Вот! Мадмуазель и то больше ума имеет! Все помнит даже по ценам! — усмехнулся тот, что помоложе.

И я начал вспоминать. Молодого мужичка в модном бордовом сюртуке — его звали… Петром. Точно: Петр Ефимович Собачеев. Хотя мой отец был намного старше этого наглеца, обращался он к нему вежливо, по отчеству. Второй, что с легкой сединой Спиридон Ефимович. В общем, два брата-дегенерата, купцы второй гильдии, борзые, задиристые, в нашем районе пытались устанавливать свои правила торговли. Будто их крышевал кто-то в местной полицейской управе, и имели они связи с какими-то мелкими бандюганами.

Анна сунула руку в сумочку и нащупывала рукоять револьвера. А зря: ее «Макс» сейчас был штуковиной совершенно лишней. Что-то невнятное сказал слева от меня Картузов Самгиной. Подошли какие-то неизвестные мне личности, наверное, просто прохожие.

— Короче, чо надо? — я шагнул вперед, опасно глядя прямо в глаза младшему.

Мой прямой взгляд, взгляд без капли робости, явно сбил Петеньку с толка.

— Слухи дошли… — ответил он с заминкой и попытался вернуть свою наглую ухмылку. — Дурные такие слухи, будто вы тут решили снова одеждой торговать.

— Да, решили, — кратко отозвался я. — Именно я решил.

— Ты решил⁈ Нет, Спиридон Ефимович, ты слышал⁈ Он так решил! — воскликнул младший, глянув на брата и повернулся ко мне, снова борзея: — Мы с твоим отцом-покойничком решали иначе: торгуете здесь чем хотите, кроме одежды и живете спокойно! Или не хочешь спокойно?

Брат его, не сводя с меня глаз, похлопывал набалдашником трости по ладони:

— Вот мы зашли напомнить о договоре, пока по-хорошему.

— А ты ничего не попутал? — усмехнулся я. — Со мной не было никакого договора. Чем я буду здесь торговать, не твое собачье дело. Это раз. А два — это… Это ответка за батю! — как и собирался, я сунул ему кулаком в нос.

Сука, он еще и сопливый — брызнула не только кровь, но и сопельки на костяшки моих пальцев! У Петра Ефимовича от удара голова резко гульнула назад. Братец его опешил, замахнулся тростью.

Ну дурак! Кто же так тростью бьет! Резко отклонившись вбок, я перехватил ее на излете, вырвал из руки Собачеева-старшего и переломил о колено. О чем тут же пожалел: древесина тросточки хоть и была тонкой, оказалась неожиданно крепкой — мне вышло больно.

— Пшли вот отсюда, щенки облезлые! Вон! — свирепея, произнес я, бросил обломки трости в морду Спиридона.

Сделал шаг назад, меняя стойку. С пол-оборота взмахом ноги, дотянулся пяткой до его отвисшей челюсти. Он только руками неуклюже всплеснул, пошатнулся, громко перднул и сел на задницу. Младший Собачеев оторвал окровавленные руки от морды и заорал:

— Ну ты нарвался! Конец тебе, гнида! Раздавлю! — при этом сам трусливо попятился.

— Вот же ублюдок! — я рассмеялся, повернувшись к Ольховской.

Анна стояла рядом, довольно улыбаясь и сохраняя удивительное спокойствие. Револьвер она так и не вытащила, хотя ее ладонь еще что-то делала в сумочке, и глаза были по-боевому внимательны.

— Прямо сейчас раздавишь? — уточнил я, вернувшись взглядом к младшему, видя беспомощную ошарашеность старшего братца.

Понимая, что Петруша не спешит на меня кидаться, только грозно машет руками, я пошел вперед и достал его несильным хуком. Хотя удар был без серьезного акцента, печень Пети я побеспокоил. Он тут же издал жалобное «кря!», сложился, стал оседать наземь. У меня даже в мыслях не было, что оба они такие слабаки. Когда прут буром, при этом не имея в руках хотя бы какой-то внятной силы — это какой-то нонсенс! На что рассчитывали⁈

— Слушай меня! — я вцепился в волосы Пети. — Здесь, на месте моего «Богатея» будет модный дом с красивым названием «Аппельсин». И я буду торговать, чем пожелаю и как пожелаю. Правила здесь устанавливаю я и только я. Вы, два жалких пидора, сейчас уберетесь отсюда и больше никогда не смейте появляться здесь! Встречу — покалечу!

— Ты знаешь кто… — попытался он что-то возразить.

— Молчать! — свободной рукой я отвесил ему затрещину. — Я говорю — ты по законам жанра засунь язык в жопу и слушай!

Вокруг нас начал собираться народ: подоспели мастера Габреляна в грязных строительных робах; с другой стороны Савойской от трактира тоже понабежало с пяток любопытных. Кажется, мелькнуло пару знакомых физиономий — тех парней, с которыми мы как-то сцепились со Сбруевым, и смотрели они на меня теперь с явным уважением.

Я видел, как медленно поднимался с земли Спиридон Ефимович. Седоватый чуб растрепан, губы опухли, глаза бешенные, в левой руке половинка трости. Неужели думал снова пустить в дело свою палку. Хотя, мне он ничем не угрожал, Ольховская его на всякий случай урезонила:

— Естес таня курва! Опусти зад на место! — в руке баронессы появился револьвер, щелкнул взведенный курок.

— Если здесь появится кто-то из вас еще раз, — продолжил я, сжав крепче чуб младшего, — или придут от вас какие-то людишки, я разнесу обе ваши лавки в нашем Слободском. Я разобью твое еб*о так, что от тебя люди будут все жизнь шарахаться. Пока я вам позволяю торговать у меня под боком, но если мне что-то не понравится!.. — я дернул его за волосы, заставляя встать, — … все для вас станет намного печальнее! Проваливайте отсюда, псы облезлые!

Хотя Петя, шарахнулся от меня, едва я отпустил его волосы, дать подсрачник я ему успел. Старший тоже поднялся, с опаской поглядывая на наведенный на него ствол, и что-то тихо и недобро буркнул брату. Я видел по их мордам, что поняли они меня не до кристальной ясности и захотелось стать еще убедительнее. Признаюсь, такая мысль пришла большей частью из-за Ольховской. Ведь она же сочла мои откровения, что я пробил тело хетайлы ударом магии. Сейчас продемонстрировать мои способности было как бы уместно и полезно, в назидание Собачеевым. Да, в некотором смысле перед другими, например, той же Настей и пани Ольховской это стало бы приятными понтами. И мне же как магу нужна практика!

В общем, мгновенная концентрация на точке за спиной, и потек энергетический поток, в первую секунду похожий на дуновение теплого ветерка. Тут же я перенес внимание в область солнечного сплетения, и там вмиг завертелся вихрь, быстро набирая силу. Я не спешил — мне было полезно прочувствовать каждый этап активации «Грома Титанов», закрепить его в сознании, доводя до рефлексов. Еще я ждал, когда один из Собачеевых хоть как-то скверно проявит себя. А ведь проявит — знал я таких, их гнилые повадки! Это же обычное шакалье, которое не упустит возможность тявкнуть, едва почуяв себя в безопасности.

— Ну вы, барин, даете! Так их! — подал восторженный голос Сбруев, который стоял позади. Минуту назад я даже не знал, что он рядом.

— Вах! Саща Василич! Как ви их! Ах, как! — выразил мнение один из мастеров Габреляна, дополняя сказанной энергичными взмахами рук.

Кто-то говорил что-то еще, но я уже не слушал, перенеся все внимание в область трансформации, и в этот раз следуя наставлениям Весериуса — не хотелось, чтобы ебану*о слишком сильно. Пора учиться правильно распределять магический потенциал.

Не доходя до угла, что перед бакалейной, младший Собачеев обернулся. Засветил свою красную рожу и, взмахивая кулаком, проорал:

— Мы еще поговорим! На днях встретимся!

Вот тут мне самое время было открыть энергетические каналы, выдерживая невысокие резисты. Две секунды потратил на плотное внимание в области трансформации — запустил все ту же комбинацию трех стихий. Убойный поток сразу перевел в проекцию рук. Я видел, как Самгина быстрым шагом идет ко мне — не вовремя! Настя, ты все время появляешься не вовремя! Вокруг моих растопыренных пальцев вспыхнуло ослепительное свечение.

Следом пизд*нуло. Пизд*нуло громко! Кажется, подпрыгнула даже бесстрашная Ольховская. Если бы не вспышка вокруг моих рук и не электрический росчерк, соединивший на мгновение меня и точку удара, можно было бы подумать, что кто-то бросил гранату. Дико заржали кони у неизвестной повозки и дернули с места. Вскрикнула Даша, остальные вмиг смолкли.

Мой удар пришелся шагах в пяти от Петра Ефимовича — в общем-то туда я и целил. Булыжники мощенки полетели каменной крошкой. Оба Собачеева бросились бежать. Анна, до предела удивленная и вдохновленная результатом, дважды выстелила вдогонку. Била неприцельно, лишь поверх голов для острастки.

Справа кто-то заорал от неожиданности. Барышня в красном ситцевом платье отбежала от меня, споткнувшись на ровном месте. Даша Трохина, бледнея, попятилась. Кажется, струхнул даже Сбруев, хотя для него мои шалости уже не в диковину.

— Аппельсин… Как ты так? — Ольховская, кажется, еще не верила в произошедшее. — Правда, это ты сделал? Магия твоего призрака? — недоумевала она, схватив меня за рукав. Потом взяла мою руку, внимательно разглядывая. Не знаю, что она там собиралась увидеть.

— Ань, магия, она как микробы — иногда становится невидимой, — я рассмеялся.

— Саша! — голос Самгиной заставил меня повернуться. В гомоне собравшихся вокруг я не слышал, как она подошла. Она и Картузов. Еще Леночка — та, что из новых продавщиц.

— Ты мой герой! — Настя вдруг обняла меня и поцеловала дважды с громким чмоком.

Очередной раз хренею с Самгиной! Это специально при Ольховской⁈ Если бы рядом не было Анны, то я не возражал против ее неожиданной вспышки. Но сейчас, в тот момент, когда я веду шутливый, но важный разговор с баронессой о магии, микробах и моих неординарных способностях!..

— Саш, а я скучала, — продолжила Самгина. — Два дня тебя не было! Кстати, я выяснила с кем ты летал в Иванград, — добавила она тише.

— Молчи! — произнес я тихо и сквозь зубы.

Хотя одернул ее зря. Это мое «молчи!» хитрая сучка Настя могла взять на особую заметку и сделать нежелательные выводы.

— Молчу! — шепнула она в ответ и поцеловала меня в губы.

— Настя, все, хватит! Что на тебя нашло! — я мягко отстранился — подруга все-таки, и, честно говоря, за эти быстротечные секунды у меня на нее встал.

— Есть причины, дорогой. Я очень рада кое-чему. И ты сейчас обрадуешься. Пока тебя не было, я время не теряла — добилась очень важного эксклюзива на поставки из «Красной Рапсодии». Для нашего с тобой «Аппельсина», — Самгина успела бросить лукавый взгляд на стоявшую рядом Ольховскую.

Я не знаю, чего она там добилась, но нахрена это при Анне, да еще поворачивать так, будто Настя — теперь мой полновесный компаньон и «АпПельсин» теперь для нее «наш»! Я опасался, что из-за этой идиотской сцены с лобзаниями Ольховская сейчас повернется и уйдет. Сломается к чертям все то теплое и нежное, что соединило меня с Анной утром! Все вернется к тому неприятному моменту, когда баронесса общалась со мной с холодком, что было как раз после визита Насти в «Богатей».

Я хотел скорее прервать этот крайне неудобный разговор, вернуться к Ольховской, но Самгина мне не позволила.