В Москву мы вернулись в 5.30 утра. «Клеос» летел на полтора часа дольше из-за неблагоприятных атмосферных потоков, что вышло нам на пользу — удалось больше поспать. Хотя мы с Полей все равно не выспались. Забавно, что в каюте дирижабля Полина Борисовна на пике нашей страсти называла меня «мой демон». Полагаю, так подействовала на нее сумасшедшая и кровавая сцена с Ириэль. Надо отдать должное госпоже Лебедевой: она тоже в некотором роде демоница. Ведь бить табуреткой по голове хетайлу — такой случай мало кому подворачивается, да еще так, чтобы без последствий. И в постели Поля вполне себе демоница: член у меня после нее болел почти так же сильно, как горло после нежностей с Ириэль.

В общем, вернулся я в столицу сильно пострадавший в некоторых местах тела. На стоянке возле «Спасского» мы взяли домкан. Такая машинка в извозе намного дороже, чем лошадная повозка, но рядом с Полиной я не экономил, хотя на нашем путешествии влетел на приличную сумму. Еще в отеле пришлось заплатить двести пятнадцать рублей за разбитый стол, сервант и прочие прелести — оказывается, мебель и посуда у них там неадекватно дорогие.

Когда мы подъехали к Полине Борисовне на Ясногородскую, домкан я отпускать не стал. Тетушка настаивала на завтраке у нее, хотела, чтобы я задержался, но я лишь донес до дверей дома Лебедевой ее чемодан и извинился, сославшись на огромный ворох дел.

— Саш, это ко мне в покои, — сказала Полина Борисовна, указывая на багаж и распоряжаясь мной как ее личным пажом. — Давай, наверх. Машина подождет.

Мы поднялись к ней, тихо, чтобы не привлекать внимание прислуги, и уже там, едва закрылась дверь, Полина набросилась на меня. Исцеловала мое лицо и сказала:

— Какой ты недогадливый! Не на улице же нам прощаться, и не перед окнами соседей!

— Да, прости, Поль. Не подумал, — я прижал ее к себе, с приятной наглостью возложив ладони на ее ягодицы.

— Боюсь влюбиться в тебя. А нам это ни в коем случае нельзя. Ты же понимаешь, влюбленные становятся ненормальными, они делают сумасшедшие поступки! Нам нельзя это допустить!

— Поль, мы их и так делаем. По крайней мере я, — вставил я несколько слов в ее полную эмоций речь.

— Молчи! Пока еще мы нормальные! И ты нормальный и очень хороший! Я люблю тебя, но это еще не та любовь, от которой мир меняется перед глазами. Саш, нам надо держаться, меньше думать о друг друге. Только как меньше? У тебя баронесса — твое сердце там, — полушепотом сказала она. — А я… Хорошо, у меня тоже есть кое-какие планы, — как-то непонятно добавила она.

— Поль, мое сердце с тобой тоже, — ответил я. — Никогда не забуду нашей поездки и буду желать ее снова.

— Нет! Это может случиться. Я этого даже очень хочу, но пусть это будет нескоро. Должно пройти время. Чем больше, тем лучше. Вот как хочешь, но не смей насчет меня что-то думать на ближайшие дни и недели. Я же тебе, Саш, добра желаю. Ведь ты для меня не только любовник. Любовник, может, даже в меньшей степени. Боги, как сложно мне! Если бы ты знал, как сложно! — она покачала головой, не сводя своих дымчато-голубых глаз с меня.

— Почему ты не хочешь в ближайшие дни? — не совсем понимая ее, спросил я.

— Потому! Ты многое не понимаешь, мой милый и любимый мальчик. Я не хочу это объяснять. Не хочу об этом говорить. Для тебя все проще. Прямо сейчас езжай к своей Ольховской. Ты должен объясниться с ней. Слышишь? — она потрепала мое плечо. — Поговори, откройся перед ней! Женщины любят, когда перед ними обнажают чувства. Для тебя это важно — я же вижу. Вот с этого и начни сегодняшний день. Представь, что ты с этого утра начинаешь новую жизнь. И тяни Анну в свой «Аппельсин»! Тебе нужно ее увлечь не только собой, но и своим делом, тем более оно интересно ей! Если что-то не получится, тогда приезжай ко мне. Обещай, что сделаешь так!

В ответ сказал, что к Ольховской поеду обязательно, если тетушка так этого хочет. Только вот хочет ли? На этом мы и расстались. Расстались с какой-то хреновой недосказанностью. Хоть Полина и говорила о том, как ей все это сложно, у меня был свой разрыв шаблона, меня ничуть не меньше раздирали противоречивые чувства и желания. Да, Анна во всем этом сердечном водовороте оставалась самой важной, самой желанной для меня, но дни и ночи, проведенные с Полиной, уж точно не прошли для моего отношения к тетушке бесследно.

Провожая меня к двери, Полина Борисовна добавила, что завтра же на несколько дней, может на неделю, уедет в Тверь. Прежде она ни слова не говорила об этой поездке и подобных планах. Думаю, родились они у нее спонтанно в это же утро — решила выстроить небольшую дистанцию между нами, самоудалиться, так сказать.

Разумеется, госпожу Лебедеву я не послушал. Обещание, данное ей, не нарушал — к Ольховской поехал, но не сразу. Хотя сейчас застать баронессу на Павелецкой можно было с гарантий, ведь часы показывали только 7 утра. Направился я сначала домой. Нужно было привести себя в порядок, и уже потом думать о встрече с Ольховской, в успешности которой у меня имелись сомнения.

Однако, когда я вернулся к себе, мои планы резко поменялись. Марфа обрадовалась моему прибытию, заулыбалась и даже отпустила какую-то шутку с порога, что ей совсем не свойственно. Широкий аскот, который мы с Полиной купили в Иванграде, вполне прикрывал мою шею, и можно было не беспокоиться, что Булгова увидит следы моего очередного неудачного удушения. Третьего, кстати, за совсем небольшое время.

Когда я устроился за столом, в ожидании кофе с оладушками, она сообщила, что почти сразу, как я уехал со Сбруевым к воздушному порту, ко мне заезжала какая-то дама приятной наружности. С первых же слов, я понял, что речь про Ольховскую. Кратко Булгова пересказала весь их разговор, закончив его словами:

— Я ей и сказала, что вы аж в Иванград. С кем, мол, я не знаю, но знаю, что с важной и заботливой женщиной. Мол, с вами там все хорошо и этой, приехавшей, нечего тут беспокоиться.

Вот тут у меня челюсть отвисла:

— Нахрена⁈ — произнес я, чуть не подавившись кофе. Нет, Марфуша точно пизд*ц, достойная подруга Сбруева, умеющего подставить.

— Как?.. — наверное Марфе Егоровне показалось, что она ослышалась.

Я же дал понять, что она ни разу не ослышалась и внятно произнес:

— Нах*я вы это ей сказали⁈ Полный пиз*ец! — я отставил чашку с недопитым кофе, едва не уронил стул и поспешил прочь из столовой.

— Но барин, вы же сам!.. — пыталась что-то там объяснить мне Булгова.

Слушать ее не стал, поднялся к себе, чтобы сменить одежду и освежить невыспавшуюся физиономию. Вышел я лишь когда услышал через окно, как подъехала повозка Сбруева. Взял папку с документами, чтобы кое-что в течении дня завезти в гильдию, еще раз глянул на себя в зеркало и поспешил вниз.

— Тимофей Ильич! Сегодня давай без чаепития, — остановил я его, входящего в столовую. — Нужно поскорее на Павелецкую. Требуется перехватить баронессу Ольховскую, пока не укатила театр, — титул Ольховской я упомянул намеренно, чтоб до Марфы дошло, что язык не следует слишком распускать, особенно с людьми ей не знакомыми.

В понедельник утром в столице на дорогах особая суета. И хотя мы снова поехали подземными путями через мрачную Дмитровку, добирались дольше обычного. На выезде из Большого Литейного Строя вообще случилось столпотворение: перекресток заполнило с десяток длинных грузовых домканов, там же в ряд выстроились телеги с лесом и карьерным камнем, много мелких повозок. Похоже, и в этом мире Москва страдает от дорожных пробок. Стояли минут десять из-за поломки старого домкана и рассыпавшихся на дорогу чугунных отливок, что были в прицепе. Наконец проехали, обогнули вокзал Борис-Соколово и выехали на стоянку.

В итоге вышло так, что когда я подошел к двери в подъезд с барельефами атлантов, баронесса как раз из нее выходила.

Мы не ожидали увидеть друг друга именно сейчас. Наверное, с полминуты Анна смотрела на меня, при этом улыбка постепенно овладевала ее лицом. Не усмешка, а ее настоящая приятная и добрая улыбка. Потом, она сказала: «Чешсч!» и улыбка Анны стала совсем уж откровенной.

На ее приветствие я ответил:

— Че…сш-чш! — в общем прошипел какую-то самому непонятную хрень.

Закосить под поляка у меня не получилось, и мы оба рассмеялись.

Мне хотелось расцеловать мою художницу — просто такое спонтанное желание ни с чего. Или, может захотелось потому, что ее лицо освещало утренние солнце, и Анна была в нем особо прекрасна.

— Может кофе? — перебила мой порыв Ольховская. — Без клопсиков.

— Да! — согласился, сделал к ней шаг, поначалу осторожно обнял и, не почувствовав сопротивления, поцеловал в губы.

— Я соскучился, Ань, — признал я, и это было совершенно честно.

Кто-то может меня упрекнуть, что эти два дня я был занят Полиной. А раз так, то я не мог соскучится по пани Ольховской. Ладно, считайте, как вам удобнее, только откуда вам знать о моих истинных переживаниях?

— Точно соскучился? Ну-ка… — Ольховская указала пальцем на аскот, закрывавший мою шею. — Покажи, что там. Кажется, или там следы твоей скуки в Иванграде?

— Ань… Откуда ты знаешь? — я не хотел, чтобы она видела фиолетовую жуть на моей шее.

— Аппельсин, ты за кого меня принимаешь? Я же взрослая девочка. Девочка, которая старше тебя и в некоторых вопросах опытнее, — ее указательный палец ловко коснулся моего носа.

Я не стал противиться такому прикосновению. И пусть считает себя старше — хотя это не так. Пусть считает мудрее и опытнее. Здесь я не против сыграть в поддавки.

— Анджей так прятал следы своих ночных побед над некоторыми дамами, — продолжила баронесса. — Я злилась на него. Не знаю почему, но ревновала его ко всем его девушкам. Хотя я вообще не ревнива, но вот похождения Анджея меня очень злили. Я считала, что в этом мире нет ни одной дамы достойной его. Я хотела, чтобы ему досталась богиня, но где ее найти в Варшаве⁈ И в Москве таких нет!

— Ах вот ты о чем! В Москве богиня есть — это ты. И вот, что, моя богиня, — я придержал ее руку — просто приятно было к ней прикасаться. — Там, на моей шее ты не увидишь того, что было у твоего брата. Да, там кое-что есть, но не то, что ты думаешь, — я понимал, что аскот мне все же придется на время снять.

— То есть там не следы, — Ольховская миг помедлила и с легкой усмешкой продолжила: — Не следы губ некой заботливой женщины?

Вот как! Значит, сказанное Марфой задело мою художницу, и она это все выходные носила в голове!

— Нет. Только в обморок не падай, — я медленно развязал галстук. — Ань, и сразу говорю: это не попытка удавиться. Выглядит не очень мило, не помогли даже всякие алхимические мази. Это просто следы пальчиков Ириэль. Хочешь верь, хочешь нет, но меня душила хетайла. Набросилась сучка из-за одного нехорошего дела, и я при этом умудрился выжить.

— Боги! — зрачки баронессы расширялись по мере того, как она разглядывала темные пятна на моей шее. Затем она порывисто шагнула вперед и обняла меня. — Прости, Саш! Не знала! Вышло так по-дурацки с ее вопросами и этой картиной! Я не знала, что ей нужно говорить! Не знала, что на нее может так подействовать мой ответ! Идем ко мне! Чего стоим у подъезда? Мне многое нужно рассказать! Так много, что уйдет полдня! Хотя и в театр надо — там с Тихомировым беда, но это подождет — я ему никак не смогу помочь. Тут, скорее, ты поможешь. Идем! — она потянула меня за руку.

К ее квартире я поднимался молча. Анна же говорила обрывками, что-то непонятное про Ириэль, и я пока не мог понять, отчего баронесса извиняется, говорит так много странного, останавливаясь на каждой лестничной площадке. Не понимал, каким образом она вообще встретилась с Ириэль, при чем здесь Тихомиров и какой-то ресторан со сложным французским названием. Лишь когда мы зашли в ее квартиру, прояснилось, что хетайла узнала от Анны о моем визите к Ольховской, том самом, когда на меня набросилась Сехмет. Узнала это Ириэль тогда, когда просила подарить картину со мной. Вот тут для меня стало кое-что ясно. По крайней мере то, почему баронесса так распереживалась и считает себя виноватой.

— Ань, давай закроем вопрос с твоей мнимой виной. Ты знать не могла и все — на этом точка! — сказал я, следуя за художницей на кухню. — Это я виноват перед Ириэль. Кстати, если честно, то и на мне тоже не много вины. Ведь я тоже не знал, что мои прогулки вне тела так сильно навредят делам нашей хетайлы. Тут есть лишь один главный виновник всей этой хрени — Весериус. Я уже говорил тебе об этом сумасшедшем призраке.

— О да, помню! И хочу познакомиться с ним. Хочешь знать все, что было в тот вечер? — Ольховская открыла шкафчик и потянулась за банкой с кофе, юбка ее поднялась выше, обнажая бессовестно-стройные ножки.

— Очень! — признался я, борясь с желанием подойти к ней.

— Заметь, я пока не спрашиваю, зачем ты летал в Иванград и с кем. Но могу спросить. Мне кажется, твое исчезновение на выходные — тоже дело нечистое, — она повернулась, с улыбкой глядя на меня, и я побоялся, что мое волнение под ее насмешливым взглядом скажет больше, чем того бы хотелось.

— Мне кажется, твой вечер с Ириэль и Тихомировым не в пример интереснее того, что могу рассказать я, — мой взгляд как-то сам переместился на штору, которую качнул ветер, и я поспешил задать вопрос, чтобы отойти подальше от разговоров об Иванграде: — Ань, а ту картину Ириэль все-таки забрала? Я не видел ее в зале. Или ты ее спрятала?

— Забрала. Она вернулась примерно через полчаса после того, как бросилась тебя убивать, — баронесса включила плиту и расставила чашки на столе. — И хорошо, что вернулась, иначе я бы до встречи с тобой места себе не находила. Как она сказала, что полетела тебя убивать, я так испугалась, хотела ее остановить, но она сразу в портал. Я не знала, что делать. Призвала Сехмет, чем напугала до икоты Стаса. Львица металась по комнате, рычала, вылетала в окно на улицу и возвращалась. Я требовала, чтобы она догнала Ириэль и защитила тебя, но египтянка меня то ли не понимала, то ли не знала, куда ей лететь. А потом просто погасла, как огонь, лишенный топлива.

— И дальше? — спросил я, когда художница замолчала, моя руки над раковиной.

— Потом хетайла все-таки появилась, — продолжила Ольховская. — Вспыхнуло свечение у двери в спальню, и я увидела ее. Растрепанную, взволнованную. Глаза светились, точно кристаллы синего селенита. Лицо было каким-то не таким, как прежде, волосы снова стали черными. Как появилась, сразу сказала мне, что тебя пощадила. Подошла к Тихомирову и спросила, не передумал ли он составить ей компанию. Забрала его, забрала картину и исчезла в портале, ничего не пояснив.

— Вот это поворот, твой Стасик теперь обрел новую подругу⁈ — я едва не расхохотался, представляя всю эту невероятную сцену и самого лысоватого ловеласа в чертогах демоницы.

— Не знаю, что он там обрел, — Ольховская пожала плечами. — Но он больше не появлялся. Его ищут. Маковецкий ко мне приезжал лично еще вчера. Возмущался, будто я виновата в похождениях Тихомирова. Дело в том, что на Стасе новая пьеса, и он обязан был появиться в театре вчера утром. Без него не может быть постановки.

— Ань, а каким образом ты вообще встретилась с Ириэль? — спросил я, понимая, что эта история для меня все еще остается большой загадкой.

— Каким? А вот таким: сначала я встретилась с тобой. Да, да, с тобой в зале ресторана «L’amour pour deux», — подтвердила баронесса, видя недоумение в моих глазах. — Ты стоял в центральном проходе и нагло так смотрел на меня.

После этого Анна рассказала всю историю с того момента, как она оказалась в ресторане на Пожарской вместе с Тихомировым.

Хотя Ольховская мало что сообщила о разговоре с Марфой в день моего вылета в Иванград, я почувствовал, что этот разговор и ее мое исчезновение на выходные ее весьма задело. А меня не меньше задело ее желание провести вечер с Тихомировым. Ладно, здесь с моей стороны глупо иметь обиду, потому как все это на волне эмоций, а если разобраться по чести, то правда не на моей стороне. И не давала мне Аня никаких обещаний, впрочем, как и я ей. Просто я очень хочу, чтобы пани Ольховская стала моей. Если же сейчас трогать все то нервное, что имелось между нами, то из этого выйдет примерно то, что получилось между прежним Рублевым и Самгиной.

Когда баронесса закончила рассказ, я с сожалением добавил:

— Выходит, Ириэль в ту злополучную ночь пострадала дважды. Первый раз от огня мага, второй раз от меня. Мне очень жаль. Мне больно, что так. Хоть мы мало знакомы, я её причисляю к своим подругам, — на миг та сцена, когда хетайлу отнесло в противоположный конец комнаты с дырой в животе, снова появилась перед моими глазами. Видя недоумение Ольховской, я пояснил: — Ань, когда она меня душила, я, уже задыхаясь, ударил ее магией. Весериус научил меня кое-чему. В общем, сильно ударил. Так, что у нее разорвало часть тела, и отнесло ее черти куда. Я испугался, что она умрет.

— Ирландец! Зачем ты снова врешь⁈ Ты постоянно мне врешь! — возмутилась Ольховская, стукнув о блюдце кофейной чашкой. — Герой, курва мачь! Естэс хоры умыслово? Ты же не маг, Саша! Ты совсем не маг! То, что ты умеешь выходить из тела и то, чему тебя научил призрак лишь за несколько дней, не делает тебя сильным магом! Как мог ты разорвать тело хетайлы⁈ Ох, Аппельсин, ты хоть сам понимаешь, что сейчас говоришь невозможные глупости⁈

— Ань, ну… — я не знал, что ей сказать. Пробить в стене дырку к ее соседям, чтобы поверила?

— Что, «ну»? Если бы так было, то Ириэль, по-твоему, тебя бы простила? Просто так бы ушла с разорванным телом? Сказала бы: «Поделом мне, зря приходила душить такого непобедимого героя?» — с насмешкой вопросила художница.

— Хорошо, не веришь — потом сама у нее спроси при случае, как было, — сказал я, допивая вторую чашечку кофе. Хотелось добавить про Полину, трижды огревшую Ириэль табуреткой — но о тетушке я решил не говорить до тех пор, пока Анна сама не прижмет меня с этим вопросом. Глотнул еще кофе и поспешил сменить тему. — Не боишься, что эти, с Ордена, как их там… Тебя где-нибудь подкараулят, когда рядом не окажется Ириэль?

— Ордена Эргонта, — дополнила меня баронесса. — Я не совсем поняла, кто они такие, но Ириэль сказала, будто все из них, что знали о моей помощи хетайле, мертвы. Все, кроме зеленомордого, а тот как бы не в их Ордене. Он лишь собирался продать им через посредника какую-то магическую штуковину. Пан Аппельсин, я не привыкла жить в страхе, — она встала и подошла к окну, достав сигарету. — Наверное, потому, что с ранней юности жила под разными угрозами в адрес Анджея, — продолжила Анна. — Часть этих угроз была направлена на меня. Несколько раз меня угрожали убить за дела Анджея. Однажды меня даже украли. На улице среди дня затолкали в карету, и я провела две ночи с не очень милыми людьми. Лишь на третью ночь мой брат нашел их и вознаградил каждого. Так было в Варшаве. И в Москве моя жизнь тоже редко была спокойной. Сам знаешь, мы с тобой перешли дорогу Малевичу и Борецкому. Они мстительны и еще проявят себя.

— Тем более. Ань, нам нужно держаться вместе. Я очень беспокоюсь за тебя, — я тоже встал, наблюдая, как она подносит к губам незажженную сигарету.

— Понимаю, куда ты клонишь, — усмехнулась Ольховская.

— Очень хорошо, что понимаешь. Надеюсь, ты при этом понимаешь, что я прав, — я обнял ее левой рукой, правой забрал сигарету и поцеловал в шею.

Долго. Так, что почувствовал трепет в ее теле. Я уже знал, что шейка у пани очень чувствительное место, и было сейчас искушение поиграть в вампира.

— Пойдем, я покажу «Яна Лею», — вырываясь, сказала баронесса. — Не могу поверить, что у меня есть такой клинок. Вряд ли подобным может похвастаться императорский арсенал.

Художница повела меня в спальню. Свое оружие она почему-то хранила там, развешанным на стенах. Кажется, что-то еще стальное и остренькое имелось у Анны в комоде и гардеробе — странное место для смертельно опасных предметов, но Ольховская вся состоит из странностей.

В холодном оружии я понимал мало, но клинок, подаренный демоницей, даже у меня, хренового знатока подобных вещей, вызвал восторг. В самом деле, оружие на редкость красивое, необычное, легкое и удобное в руке. То, что им Анна разрубила стальной палаш, решительно потрясало. И я готов был поверить, когда она сказала, что «Яна Лея» без труда пробьет стальную броню любой прочности.

— Нет, ты не веришь! — с легким возмущением сказала Ольховская.

— Отчего же. Если ты так уверена, то и мне ничего не остается, — моя рука обвила ее талию, а глаза покосились на кровать, потом вернулись к ее лицу.

— Что ты задумал, Аппельсин? — баронесса откинула голову назад, с едва заметной усмешкой поглядывая на меня.

— Разве так важно сейчас спешить в театр? — я поцеловал ее, долго. С вожделением чувствуя, как отзывается ее тело встречным желанием.

На мой вопрос Анна не ответила, а когда я расстегнул первую пуговку ее платья, баронесса уронила шпагу на кровать.

— Тихомиров пропал. Его надо найти… — простонала Анна, закрыв глаза и позволяя моим пальцам расправляться с ее застежками.