Слова Ириэль, этакое очень неприятное сравнение относительно братьев, задели баронессу. Анна всегда вспыхивала, если кто-то высказывался про Анджея не так, как ей хотелось то слышать. Однако сейчас Ольховская отреагировала лишь через несколько секунд. Схватила Ириэль заруку и вкрадчиво произнесла:

— Мой брат жив! Для меня он тоже бессмертен! Потому что он в моем сердце!

— Спокойней, девочка! Если бы я хотела тебя обидеть, то обидела бы по-другому! И я оценила твой порыв, — холодно ответила хетайла, легко освободив руку. — Твои чувства к брату уважаю — такое не многим дано. Вот только у меня с Альхиором иные отношения. Любовь в них есть, даже ревность — с его стороны. Но при этом мы чаще всего соперники. Иногда бываем врагами. Если слышала о нашей истории, то у меня с Альхиором разные отцы. Вдобавок, оба они были смертными, — она выждала с полминуты, пока старик с пышными бакенбардами и пожилая дама пройдут мимо. Когда шелест атласного платья стих, хетайла открыла дверь, впуская Ольховскую в зал. — Смотри внимательнее, но так, чтобы не привлекать внимание. От вашего столика третий через проход и от него еще два стола в сторону окна. Видишь там двое? Один дурачок, тот, что одет в малиновый пиджак в синюю клетку. Он мне не интересен. Другой в черном бархатном камзоле. Меня…

Договорить хетайла не успела. Мимо проходило два молодых франта. Тот, что повыше, с усиками, во многом похожий на барона Карпина, начал рассыпаться в комплиментах. Второй так и пожирал взглядом Ириэль. Казалось, облизнется сейчас. Анна почувствовала возникшее напряжение хетайлы, однако оно как пришло волной, так и спало.

— Сгинь, мальчик! Мы не про твою низкую честь! — бросила Ириэль негромко, но с такой опасной твердостью, что высокий отшатнулся, его приятель едва устоял на ногах. После чего оба нагловатых парня поспешили выйти в коридор.

— Думала, они из оренсов, — кратко пояснила сестра Альхиора, не вдаваясь в подробности, кто такие оренсы. — Обошлось. Просто наглые люди. В общем, нам не нужно стоять здесь долго — привлекаем внимание, и еще твой режиссер… Суетится, кажется, собирается подойти к нам. Действуй, баронесса. Просто рассыпь пыль не далее, как в трех шагах от того столика. Меня интересует мужчина в черном камзоле — пыль обязательно должна окутать его. Я буду стоять здесь и, если произойдет что-то нехорошее, приду на помощь, но без особых причин вмешиваться не стану.

— Все это очень интересно, но я даже не взяла свой револьвер, — с легким огорчением сказала художница. — Ладно, я пошла. Надеюсь, за такую услугу боги не слишком прогневаются на меня. Впрочем, к черту! Я никогда не была в милости небесных!

— Браво! Тебя определенно стоит познакомить с Альхиором, — шепнула ей в след хетайла.

Ольховская направилась сначала к своему столику, и Тихомиров нервно вскочил с места, встречая:

— Как я переживал! Все боялся услышать ваши крики из коридора! Обошлось, да? Разобрались с ним? — набросился он с вопросами.

— Разобрались, — с улыбкой ответила Ольховская. — Поможешь, Стас, в одном очень интересном опыте?

— Как я могу сказать «нет»? Для тебя что угодно! Кстати, кто эта красивая брюнетка, с которой вы разговаривали? — полушепотом полюбопытствовал он, наклонившись к баронессе так, что его губы поймали ее локон рядом с ухом. — Она бы подошла нам… Представь, на роль ведьмы Рианы! Клянусь, одно лицо! Прекрасное, божественное и демоническое! И как же она хороша! — продолжил восхищаться Тихомиров, приобняв Ольховскую и поглядывая на Ириэль. — Я представляю ее на костре!

— Насчет костра и роли для нее — это интересно. Должна согласиться — думаю, ей такое близко по духу. Хочешь сделать еще одной своей пассией? — Анна не сопротивлялась его объятиям. — Я ревную, Стас! — шутливо добавила она. — Только подумаю, что ты уже с ней, как колет сердце! Точно как иногда у тебя.

— Не надо, моя девочка! Я же тебя очень люблю! Ты знаешь, одно лишь твое слово, и рядом со мной не будет даже Сафиной, — Тихомиров схватил ее и жарко поцеловал.

— Все! Все, лысый черт! — Ольховская едва вырвалась, не ожидая от него такого порыва и его мокрых губ, не желая быть центром внимания множества гостей «L’amour pour deux». — Идешь со мной или подождешь здесь?

Завидев недовольный взгляд Ириэль, баронесса направилась к столику, указанному хетайлой. Тихомиров глотнул еще вина и поспешил за ней. В проходе они пропустили нескольких новых посетителей и официанта с тяжелым подносом, полным парящих блюд. Под нежные звуки скрипки, легко покачивая бедрами, художница обошла столик, за которым сидело три пожилых дамы и седоватый мужчина. Уже там Анна приготовила мешочек с порошком хетайлы, убеждаясь, что горловина развязана, и порошок покинет его без труда.

— Какой фокус, моя девочка? Куда мы идем? — подал голос Тихомиров, неотрывно следовавший за баронессой.

— Цыц! Увидишь сейчас! — с легким раздражением отозвалась Ольховская.

В этот момент тот самый человек или нечеловек в черно-бархатном камзоле с кружевным воротничком повернулся к ним. Его взгляд встретился со взглядом художницы. На какой-то миг Ольховской даже показалось, что у незнакомца в черном вертикальные зрачки, точно у кота, и сразу пришло убеждение: он не человек. На секунду-другую Анну пробрало оцепенение, но она быстро поборола его и произнесла:

— От нашего стола вашему! Во имя Перуна! Во имя первородного духа Сварога! — с этими словами Ольховская вытряхнула содержимое мешочка прямо на голову мужчины в черном камзоле. Досталось и его приятелю, что сидел напротив — молодому хлыщу с вытянутым лицом и крючковатым хищным носом.

— Тварь! — тот вскочил после небольшой заминки, видя, как человека в черном затрясло так, что под ним заходил стул.

— Моя девочка, беги! — сиплым голоском выдавил Тихомиров, не понимая происходящего и на всякий случай хватаясь за спинку пустого стула.

Крючконосый, откинув полу малинового пиджака, выхватил кинжал. Вернее, баллок с крепким граненным лезвием.

Ольховская, видя, как падает на пол мужчина в черном камзоле, успела утвердиться: не человек! Точно не человек! Его кожа зеленела, пошла пупырышками, конечности становились тоньше, вытягивались. Больше не обращая внимания на метаморфозы зеленокожего, стоны Тихомирова и крики со всех сторон, баронесса схватила со стола бутылку с вином. Резкий удар ей о край, превратил сосуд в кое-какое оружие. Словно кровь, брызнуло пунцовое бургундское, полетели острые осколки стекла.

— Замкний сен ты, быдлаку хамски! — прошипела баронесса, не сводя взгляда с крючконосого и кончика его клинка. И добавила по-русски: — Осторожнее, ублюдок, со словами!

Увы, оружие в руке Ольховской вряд ли могло бы соперничать в опасности с длинным баллоком.

— Стекло против стали — это как-то несправедливо, — раздался насмешливый голос Ириэль. — Прошу, ваша милость!

Рядом со своей рукой Ольховская увидела рукоять шпаги с витой гардой великолепной работы. Ладонь Анны тут же разжалась, роняя остатки бутылки. И сжалась, принимая рукоять воистину божественного оружия.

— Негодяя, служащего Ордену, можно убить, — добавила Ириэль. — Его подлое сердце просит стали!

Толчком ноги баронесса отбросила мешавший стул и переступила через тело существа, похожего на гоблина. Крючконосый, державший перед собой баллок, попятился. Длина его оружия значительно проигрывала длине шпаги Ольховской. Правда, в поединке вопрос о победителе не всегда держится лишь длинной оружия. Кончик шпаги описал замысловатый зигзаг в нескольких сантиметрах от испуганной физиономии крючконосого. Видно, тот спинным мозгом чувствовал, что сила не на его стороне, даже при том, что перед ним всего лишь хрупкая девушка.

Когда же острый конец клинка Ольховской рассек ткань на груди крючконосого, тот вскрикнул и бросился к выходу. Перемахнул по пути через стол, свалив с него посуду и вазу с цветами, сбил с ног официанта с подносом.

Народ, собравшийся вокруг баронессы, было приумолкший в ожидании развязки, вновь заголосил. Раздались крики возмущения, недоумения. Испуганные и изумленные голоса тех, кто смог разглядеть существо, лежавшее у перевернутого стула. Оно походило на большую куклу, размером со взрослого человека. Синюшные губы, в прорехе которые угадывались маленькие острые зубки, смотрелись жутковато, приоткрытые глаза казались мертвыми.

— Госпожа, кто это? — вопросил пробравшийся сквозь толпу к Ольховской крупный мужчина в багровом сюртуке с тростью. — Вы должны нам все это объяснить! Вы же все это тут устроили! Вы взывали к богам! Что это вообще значит⁈

Требовалось что-то отвечать. Баронесса опустила шпагу и повернулась к незнакомцу, протолкавшемуся к ней через плотное кольцо ротозеев.

* * *

В Иванград мы прибыли примерно в половину седьмого. Дирижабль еще покачивался между причальных мачт, его притягивали фалами, крепили. От ангаров потянулись тяжелые повозки и несколько домканов. Я же с Полиной Борисовной стоял у иллюминатора, поглядывая на здание воздушного порта. Бесспорно, оно выглядело эффектнее того, что в Москве, в Спасском. Походило на храм со шпилем и двумя широченными колоннадами.

Небо над Иванградом казалось низким и тяжелым от туч. Кажется, начинался дождь. А у нас не было зонтов — как-то не предусмотрел это ни я, ни госпожа Лебедева.

Обняв ее, я сказал:

— Поль, прости.

— Ты о чем, Саш? — она удивленно повернулась ко мне.

— О моей юной и бессовестной торопливости. О том, что с тобой так нельзя. О том, что нужно держать себя в руках, — ответил я, прижимая ее к себе теснее. — И еще о том, что мне следует понимать, когда и что можно, а что нельзя. Еще много-много чего… Например, то, что я должен понимать: кроме моих интересов и желаний, есть твои. За все то, что я делал не так, прости.

— Мой хороший мальчик, — прошептала она в ответ. — Ты говоришь так и такое, что…

— Что? — я ждал ее слов, при этом старался угадать, какими они будут дальше.

— Что я тебя хочу, — выдохнула она и поцеловала, мягко лаская своими губами мои. — Ты это же хотел слышать? Вот слышишь. Хотя я этого не должна говорить. Тем более тебе. Я хочу говорить это. Но еще я хочу, чтобы тепло между нами стало честным. Ты должен понимать, что я могу тебя полюбить. Полюбить, уже другой любовью, той, что сложна и опасна. Меня это очень пугает. Ты сам должен понимать почему, при нашем-то положении. Скажу еще одну правду: последний час или полтора я была вовсе не у Марины, а сидела одна в кафетерии и пила кофе. Чашку за чашкой. Сердце билось так часто и сильно не только от крепости горячего напитка.

Я положил руку на ее левую грудь, лаская ее и будто успокаивая трепещущее там сердце.

— Я думала, много думала, что будет между нами дальше, — продолжила она. — Ты знаешь, у меня еще раньше возникло желание завести любовника. Да, Саш, видишь, я честна с тобой. Честна и грешна. Думала о любовнике в прошлом году, и даже еще раньше. Мне хотелось что-то изменить в жизни — она перестала устраивать меня. Поначалу не было мыслей, что любовником можешь стать ты. Но как-то так все перевернулось всего за несколько дней. Когда думаешь о быстроте происходящих перемен, то возникает страх. Ведь перемены могут стать так серьезны, что не просто изменят жизнь, но ее сломают. Причем жизнь не только мою. Боюсь ли я за себя? И да, и нет. Да — потому что я не хочу молвы, которая может многое разрушить. Нет — потому, что когда слишком устаешь от прежнего, то мысль о его разрушении уже не кажется пугающей.

Слушая ее, я тоже думал, что может быть сейчас стоит сказать Полине про Ольховскую. Признаться, что в моей жизни появилась дама, к которой меня влечет больше, чем к кому бы то ни было еще. И, увы, как это ни горько сейчас было бы признать, Ольховская влечет меня больше любой другой женщины, включая Полину. Однако, сказать это Поле я не решился. Не стал ломать ее маленькую исповедь под капли начавшегося за стеклом дождя. Нет, я не струсил преподнести ей неприятную правду, но подумал, что такая правда может оказаться неуместна.

Ведь когда мы вернемся в Москву, Ольховская, скорее всего, окончательно утвердится в формате наших отношений, не выходящих за рамки теплой дружбы. Возможно, эти отношения между мной и Анной статут такими же, как есть сейчас межу ней и режиссером Тихомировым. Быть может, даже такая забавная глупость, как мы сыграем с художницей в «барсучка», и снова станем друзьями, которые целуют друг друга исключительно в щечку. Которые добры друг к другу, участливы и взаимно заботливы, но это не принято называть любовью, потому как есть для этих отношений особые границы. Даже если границ нет, то все равно в них нет той части сердца, которая особо чувствительна и ранима. Я не знал, как будет по возвращении в Москву. Но если будет именно так, то зачем сейчас говорить Полине то, что может испортить ей настроение на все выходные?

Мы вышли из «Клеоса» под мелкий холодный дождик и почти бегом направились к зданию порта. Носильщик помог доставить багаж к стоянке, где почти сразу мы сели в карету извоза «Невский». В обитом толстым бархатом салоне, мягком и пахнущем лавандой, мы помчались к Невскому проспекту. Полина знала там гостиницу, где-то возле собора Иисуса и Марии Магдалины. Со слов тетушки, гостиницу дорогую, но в едва ли не самом удобном месте в городе.

По пути я часто смотрел в окно не столько на большой, незнакомый город, сколько в поисках цветочной лавки — хотелось проявить госпоже Лебедевой больше приятного внимания. Хоть память прежнего Рублева была не верна, но я вряд ли ошибался: Саша не дарил ей цветы никогда, даже в день рождения. Пора было исправить этот грех. А город мне нравился. Те улицы, по которым мы ехали, отчасти походили на центральные улицы Москвы: дома в пять-семь этажей, фасады с лепниной, часто очень затейливой, балкончики с кованым ограждением и высокие окна. Много скверов с фонтанами и статуями за пеленой усилившегося дождя.

Несколько минут карета мчалась по набережной Невы, и что меня особо потрясло, так это колонны у моста. Они были почти точно такими, как ростральные колонны в Петербурге в родном мне мире! Так же украшенные рострами с четырех сторон, возвышались на огромных постаментах и на верху каждой полыхал огонь. Справа виднелся порт с торчащими мачтами парусников и массивными корпусами быстроходов. Видимо, рядом находился порт воздушный, потому как я видел опускавшийся там дирижабль, желтовато-красный на фоне темных туч.

Гостиница, куда нас привезла карета, называлась «Княжеские палаты» — длинное трехэтажное здание с божественными барельефами на фронтоне, окрашенным в синие тона и золото фасадом. Дождь усилился так, что небольшое расстояние от кареты до высоченных дверей, украшенных резьбой, нам пришлось бежать еще быстрее, чем это случилось после высадки в воздушном порту. Говорят, раньше это знание принадлежало князю Орлову, служило ему иванградским дворцом — возможно так, поскольку гостиница роскошна и снаружи, и внутри. А что касается тяги к показной роскоши рода Орловых, об этом был наслышан даже я за недолгую жизнь в теле Рублева.

Мы зашли в просторный зал с мозаичным полом, статуями по обе стороны мраморной лестницы, и там Полина Борисовна успела опередить меня с инициативой. Оставив багаж на попечение паренька в синей ливрее, она сразу направилась к стойке распорядителя. Раньше, чем я сориентировался, Поля узнала о наличии свободных номеров.

— Нам с двумя раздельными спальнями? — полушепотом спросила она меня, когда лысоватый старичок в пенсне зачитал недлинный список.

Вот здесь госпожа Лебедева меня несколько сбила с толка. Если она спрашивает, то значит, как бы не против номера с одной спальней. Но я не хотел бы ей навязывать неизбежную близость. Видя мое замешательство, Полина продолжила нашептывать:

— Соблюдая приличия, нам следует выбрать номер с раздельными спальнями. Но, мой мальчик, такой номер стоит в полтора раза дороже, а я не хочу, чтобы молодой купец слишком тратился.

— Поль, давай сэкономим, — согласился я, только сейчас разглядев лукавый блеск в ее глазах.

И мы сэкономили. Три великолепных комнаты с почти королевской меблировкой, богатой позолотой, рыцарскими доспехами на стенах, арабскими коврами и ванной… такой, что в ней с комфортом можно разместиться впятером. Да, спальня была одна, но я не счел это слишком серьезным недостатком. Кажется, Полина Борисовна все яснее разделяла мою точку зрения. Да, за эту прелесть я отвалил почти две месячных зарплаты Марфы Егоровны, но мне очень хотелось быть сегодня особо щедрым. Ведь, черт возьми, я же Большой Игрок!

Пока госпожа Лебедева оглядывала наши комнаты, я задержал парнишку, поднявшего багаж, и, отведя его к входной двери, спросил:

— Можешь доставить сюда цветы?

— Да, господин. Цветочный в десяти минутах ходьбы, на углу Енакиевской. Сам не могу сходить, но Пашка свободен.

— Давай, сделай это с Пашкой или с кем угодно. Пятьдесят пять чайных роз. Самых крупных, — я вытащил из внутреннего кармана три червонца.

— Саш, чего вы там шепчетесь? — раздался голос Полины Борисовны из зала.

— Поль, мы ужинать будем здесь или спустимся в ресторан? — перебил я ее вопрос своим.

— Как желаешь, но я немного устала с дороги. Лучше, если закажем ужин сюда, — отозвалась она, и следом клацнул замок чемодана.

Примерно через минут сорок, когда Поля еще была в ванной, доставили розы, игристое вино «Улыбка Элисы» и торт. Торт, наверное, я заказал зря. Насколько помнилось, Полина Борисовна не слишком падка на сладкое, но пусть будет. Горячее: ягненка по-иванградски, запеченную форель и что-то римское овощное обещали подать минут через пятнадцать.

Когда я услышал звук открывшейся в ванну двери, то поспешил к огромному букету, лежавшему на журнальном столике. Встретил Полину Борисовну как бы по-взрослому, с тяжелой охапкой роз, с их нежной прелестью и благоуханием, таким, что кружилась голова.

Полина замерла. Глянула на цветы, на меня с шумным вдохом и тихо произнесла:

— Саша!..

Мы обнялись, уронив цветы на кресло, разбросав их по полу. Обнялись жарко, слившись в поцелуе. Халат госпожи Лебедевой, завязанный недостаточно надежно, разошелся, являя ее обнаженное тело, и стало ясно, что ужин придется отложить.