Быть может, мне стоило проявить осторожность и начать с первой ступени, которая активировалась стартовым словом «Поехали!». Чаще всего я предусмотрителен и осторожен, но сейчас я всего лишь призрак. Весериус как-то утверждал, что с призраком не может стрястись ничего дурного. Или почти не может. Магистру виднее. Не случилось ведь со мной ничего, когда мое бесплотное тело пропустило через себя винт дирижабля.

А вот здесь случилось.

Не ведаю, почему и как, но меня затрясло. Хотя тело призрака не имеет мышц, я ощутил, что меня колбасит почти так же сильно, как если бы они были на самом деле. Да, мышц нет, но как бы есть их проекции — видимо, в этом причина. Вибрация нарастала. Готов поклясться, мне даже померещился частый цокот несуществующих зубов. Тут же вспыхнувшую мысль, скорее произнести стоп-слово — ее я отогнал. Происходящее лишь разогрело во мне интерес. В ту же минуту народ отхлынул от места, где я зависал, едва касаясь ногами столешницы. Кто-то отбежал со вскриком, кто-то отступил молча, с непониманием или ужасом на лице.

Причину суеты в зале я распознал не сразу. Лишь через несколько секунд заметил, что мои руки пульсируют, мерцают призрачным светом, на мгновения становясь видимыми и снова исчезая. И не только руки. Такое происходило со всем моим телом. Помимо того, что оно отныне было видимым, мигающим, словно аварийная лампа, свечение, исходившее от него, стало зеленоватым.

— Твою мать! — от неожиданности воскликнул я и рассмеялся.

Кажется, стоявшие вокруг услышали мой дребезжащий голос и прерывистый смех.

Вот это нихрена же себе поворот! Интересно, сам Весериус знает о том, что «Дергунчик» именно так влияет на тонкое тело⁈

Давясь смехом, оглядывая искаженные физиономии посетителей питейной, я снизил амплитуду подергиваний: произнес стоп-слово, исчез для всех секунд на пять, затем снова появился после команды «Бодро поехали!»

Зал галдел. Кто-то возбужденно покрикивал, кто пятился, переворачивая табуретки. Конопатый паренек с вихрастым чубом вскарабкался на барную стойку, чтобы меня лучше видеть. Хотя в этом мире магия не была в диковину, мое явление произвело сильное впечатление на полупьяный люд.

— Призрак, черт дери! Это призрак! — кричал кто-то позади меня.

— Да это же Леха Штруц! Вчера его похоронили! — решил мужик с вытаращенными от изумления глазами.

— Вчера закопали, а сегодня снова в питейную! Забухать решил! — толстяк с пунцовой рожей залился смехом.

— Не похож на Леху! Тот идиотом в морде был! Этот мож не такой! — рявкнул его сосед.

— Эй, кто ты? Маг что ли? — раздался визгливый голос от барной стойки.

— Да Леха это! Леха! — решил худощавый с жирными волосами, лихо зачесанными назад. От крепких возлияний он едва держался на ногах, его шатало, и на физиономии отпечаталась глуповатая улыбка. — Леха, пиво будешь? — спросил он под хохот дружков, схватил кружку и плеснул в меня.

Почти весь напиток пролетел через меня и смачно обдал кого-то по другую сторону стола. Однако, хлопья пены задержались на мне, как бы подтверждая, что это тело имеет кое-какую плотность. Народ в зале совсем потерял страх, закудахтал от хохота. Я решил поддержать шутку: резко согнул левую ногу, правой провел резкий лоу-кик. Поскольку я зависал над столешницей, удар вышел не в ногу, а в голову шутника.

И да! Он его точно почувствовал: не устоял на неверных конечностях — сел на задницу. Не могу сказать, что удар проекции ноги оказался серьезным, но точно чувствительным. На этом я решил прервать баловство: произнес стоп-слово, мигом теряя видимость, и полетел к двери.

Все произошедшее, весь полученный опыт следовало осмыслить и обсудить с магистром. Я подумал, что если Весеру хочется наслаждаться прелестью жизни в физическом теле, то почему бы и нет. Иногда мы вполне могли бы совершать такой обмен, предварительно оговорив условия.

Вылетев из трактира, я направился по Савойской дальше, в сторону площади. По пути обогнал несколько ночных повозок и даже домкан, ворчливо кативший по мостовой и освещавший улицу ярко-желтым светом фар. За театром я немного замешкался, отмахиваясь о летучих мышей и вспоминая путь к Зеленопрудному. Вспомнил и устремился по извилистому переулку.

Минут через десять стремительного полета меня вынесло к Павелецкой. Впереди справа виднелись темные стены госпиталя, слева возвышался семиэтажный дом Ольховской с атлантами у парадных и суровым консьержем с пистолетом. Только я не собирался заходить через дверь, ведь у призраков свои причуды. Оставалось лишь определить, какое из окон на пятом этаже принадлежит моей обожаемой баронессе.

Я воспарил на три этажа выше и занялся крайне непристойным делом — начал заглядывать в окна. Спальню пани Ольховской обнаружил почти сразу. Меня будто что-то манило туда. Быть может, в теле призрака обостряется интуиция — не знаю. Без особого усилия я влетел в распахнутую форточку. Штора шевельнулась, пропуская меня. Анны здесь я не нашел. Полетел дальше, просунулся через закрытую дверь и оказался на территории ее творчества — том самом огромном зале со статуей лвиноголовой богини и множеством картин на стенах.

Анна стояла возле мольберта, и если бы я находился в своем физическом теле, то вряд ли сдержал бы вздох восхищения. О, да, одеждой баронессе служил серебристо-белый корсет и короткие трусики! Ах, еще кое-что: высокие черные чулки с кружевами, обтягивающие розовые бедра до половины. Художница замерла с кистью, повернувшись вполоборота к окну и о чем-то размышляя.

«Ань, дорогая…» — мысленно произнес я, борясь с искушением обнять ее, чувственно и медленно провести ладонями по ее телу, повторяя его прекрасные формы.

Подлетел ближе и не смог побороть искушение. Коснулся ее плеч, повел несуществующей рукой ниже. Невольно вышло так, что я уделил слишком много внимания этому прикосновению, почувствовал его. Баронесса вздрогнула, повернулась, оглядывая комнату. Наверное решила, что все дело в легком сквозняке, шевельнувшем штору, и подошла к окну. Я же пролетел еще около метра и увидел то, что Анна рисовала на листе, закрепленном на мольберте.

Почти сразу узнал свое лицо — лицо Александра Рублева. Мою фигуру художница еще не закончила, но замысел ее работы для меня прояснился: мрачное подземелье, ступени, ведущие вниз и там, в самом низу, сундук с золотыми монетами. Путь вниз мне-нарисованному освещала свеча, которая плавилась и капала, капала. Боги, пани Ольховская помешана на заковыристых ассоциациях! Здесь свеча в ее воображении тоже фаллос? Очень похоже! Иду я там, на ее картине, конечно, за деньгами. Неужели в понимании Анны я так помешан на денежном вопросе?

Порывистым шагом баронесса вернулась к мольберту, взяла тонкую кисть и, макнув ее в черную краску написала по-польски: Irlandczyk! Dlaczego ty? Я не знал, что это значит. Первое слово вроде звучит как «Ирладчик». Это она что-то про меня?

«Ань», — прошептал я и погладил ее волосы. То, что баронесса думала обо мне и даже изобразила меня на листе, было так трогательно. Мысль пустить «Дергунчика» и этим появиться перед ней мерцающим призраком, я отбросил сразу. Глупо, да и опасно — можно ее слишком напугать. Я решил попробовать поднять кисть и что-нибудь написать на ее наброске ниже надписи на польском.

В этот раз на мое прикосновение Ольховская не отреагировала. Она сделала еще несколько мазков, дорисовывая ступени, чуть яснее обозначила мои ноги. Затем недовольно покачала головой и, бросив кисть, направилась в сторону кухни.

Кисть, упавшая на пол, оказалась слишком тяжела для беспомощного призрака. Как ни пытался я сдвинуть ее с места, ничего не вышло. Возле мольберта лежало еще несколько кисточек. Я попытался поднять самую маленькую. Старательно переводил внимание на пальцы, старался изо всех сил почувствовать их, и это неплохо удавалось, но поднять кисть я не смог. Единственное, чего добился, так это столкнул ее на пол.

После минутного созерцания очередного шедевра художницы мне пришла неплохая идея. Я уплотнил палец как мог и ткнул им в коричневую краску — на палитре она казалась жиже других. Краски этой на проекцию моей конечности взялось не более капли, но этого хватило чтобы вывести на наброске Анны бледную букву «А».

Я вдохновился. Еще полнее прочувствовал палец, ставший как бы инструментом художника. Придавая ему больше плотности, макнул его и нарисовал букву «п» рядом с изначальной «А».

Когда послышались шаги баронессы, внизу ее рисунка коряво и бледно проступила надпись «Ап-Пель…». Закончить это слово я не успел. Анна заметила изменения на свежей картине, едва дойдя до средины зала. Подбежала к мольберту, изумленно и испуганно глядя на надпись. Резко повернулась, настороженно оглядываясь, бросила взгляд на приоткрытое окно и произнесла:

— Кто здесь⁈

Через несколько мгновений она повторила вопрос громче, настойчивее:

— Кто здесь⁈

А затем стряслось для меня кое-что неожиданное: Ольховская призвала Сехмет. Выкрикнула имя богини и зашептала какие-то слова на неизвестном мне языке, сердитые, шипящие. Воздух вкруг статуи стал густым, вспыхнул красноватым свечением. Всем нутром я почувствовал, что сейчас что-то произойдет.

* * *

— Мы можем нанять домкан и покататься по Арбату, — предложил Весериус, поддерживая желание Самсоновой сменить обстановку. — Самое время проветриться, моя дорогая, — шепнул он, положив ей руку на колено.

— Да. И ты покажешь тот фокус с розой? — Лариса накрыла его руку своей, стараясь удержать от слишком поспешной наглости. — Только очень медленно. Я хочу понять, как ты делаешь материализацию.

— Чтобы понять, надо почувствовать. Так же, моя милая волшебница? — магистр наклонил голову, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ты же знаешь, настоящая магия и тонкие чувства неотделимы.

— Да… — тихо выдохнула Лариса, облизнув мокрые и сладкие от вина губы.

— А чувства идут от сердца, — хитровато добавил магистр, отмечая, что его ложь Чайке приятна.

— Да… Из самого сердца, — будто зачарованная, согласилась юная магесса.

Хотя мать Самсоновой преподавала основы прикладной магии в академии Сорокина, и сама Лариса обладала кое-какими талантами, она не слышала таких интересных рассуждений. Или, может, ей всего лишь казалось так, потому что ей безумно нравился этот маг. Внешне он выглядел старше ее всего-то лет на пять. Ну сколько ему было, 23, может 24? Однако он говорил так уверенно и мудро, словно прожил долгую жизнь. Он заглядывал ей в глаза, удивлял необычными суждениями. Он шутил и играл с ней. Он кружил ей голову больше, чем выпитое вино.

Лариса бы позволила ему гораздо больше, но только не здесь, не перед всеми. Ведь в ресторане могли быть люди, которые передадут Слуцкому все, что происходило с ней в стенах «Замка Лакрус». Но, с другой стороны, нужен ли теперь ей Леня Слуцкий, этот глупый, наивный мальчишка? Зачем ей Леня, когда ей, магессой с едва выраженным талантом, заинтересовался сам Талиар Сан Эллур — магистр шести стихий высшей ступени! Надо же, магистр стихий высшей ступени! Хотя о таком статусе или магическом титуле Лариса никогда не слышала — вряд ли он мог быть слишком выдуманным Талиаром. После того, как он материализовал лишь одним движением руки живую розу и как бы невзначай, не произнося никаких заклинаний, уронил ей в бокал кусочек льда, Лариса была готова поверить во что угодно. О, Мария Магдалина! Ведь этот кусочек формой был точно похож на сердце!

— Так покажешь магию с розой? — напомнила магистру Самсонова.

— С букетом роз, — ответил Весериус, едва сдерживая желание заключить Самсонову в пылкие объятия. И добавил: — За твой поцелуй.

— Ладно. Но не при всех, — Лариса Семеновна бросила косой взгляд на свою подругу. Татьяна сидела молчаливой, немного грустной, хотя вместе они выпили уже вторую бутылку вина, если не считать незначительных возлияний до появления мага. — И сможешь сделать, чтобы волшебный букет не исчез? — спросила она, слегка сжав руку магистра.

— Прелесть моя, а зачем делать так? Цветы не вечны. Когда они завянут или исчезнут — вопрос лишь небольшого времени. Вечна лишь твоя красота! — ответил Весериус. — К тому же ты, как магесса, должна понимать, предмет материализации требует постоянной подпитки энергией, — вот здесь маг несколько соврал, поскольку его фокус и с розой, и со льдом был вовсе не материализацией, а лишь искусной магией иллюзии. Милая птичка Чайка, хоть и обладала кое-каким магическим талантом, не распознала это. — Ты же не хочешь, чтобы я завял раньше, чем эти цветы.

— Нет! Конечно же нет! — Лариса качнула головой, зрачки в ее голубых глазах на миг расширились, и она потянулась к бокалу с вином.

— Лар, я поеду. Мне пора, — неожиданно решила Татьяна и встала.

— Ты чего? Еще только девять часов, — Самсонова подняла взгляд к подруге.

— Правда, пора уже. Сегодня надо пораньше, — она извинилась взглядом перед подругой, а на магистра глянула коротко и с неприязнью. Махнула рукой и поспешила к выходу, едва не столкнувшись в проходе с официанткой.

— Мы можем поехать в кабаре «Орфей» или… — предложил Весериус, отвлекая внимание Самсоновой от ушедшей подруги.

— Или в «Ночные Сады», — продолжила она, сожалея, что сегодня не суббота. Ведь по субботам в «Садах» бал-маскарад, и там бывает особо жарко — собирается весь цвет общества из близлежащих районов столицы: и молодые дворяне, и дети самых влиятельных чиновников. Бывают артисты, даже маги из выпускных курсов академии. Сегодня там должно быть нескучно, хотя имелся риск повстречаться там с Леонидом Слуцким. А может, такая встреча к лучшему? Почему бы не сделать решительный шаг и не сменить кавалера?

О «Ночных Садах» Весериус имел смутное представление, слышал, конечно, кое-что. Например то, что еще прежний Александр Рублев много сердился на Настю Самгину за ее интерес к развлечениям в этом не совсем пристойном заведении. И будто именно там бывшая невеста Рублева познакомилась с бароном Карпиным. Однако все эти страсти и сердечные ужасы не имели к магистру никакого отношения. Он решил подыграть желаниям своей Чайки:

— В «Сады», дорогая! Дивное место! — он встал и, вскинув руку, призвал официанта: — Эй, малыш! Счет мне! Поскорее! Нам не терпится в «Сады»! За этот столик тоже посчитай, — широким жестом Весериус обвел стол, полный недоеденных блюд, за которым изначально ужинала Самсонова с подругой.

— У меня есть деньги, ваша магическая щедрость, — Лариса Семеновна щелкнула серебряным замком сумочки из кожи австралийского крокодила. — Что бы понимал, я не из бедной семьи.

— Дорогая, забудь обо всем, когда рядом я, — Весериус был уверен, что денег господина Рублева вполне хватит и на «Лакрус», и на «Сады», и на любые иные развлечения, которые могут поместиться в сегодняшнюю ночь.

Вскоре появился официант. В нефритовой шкатулке, торжественно стоявшей на подносе, он принес сразу два счета. Бросив беглый взгляд на чеки с гербом «Замка Лакрус», магистр положил на стол пятьдесят рублей со словами:

— Сдачи, мой друг, не надо. До будущих встреч!

— Премного благодарен, господин Талиар Сан Эллур! — официант отвесил нижайший поклон. — Всегда рады! Заходите почаще! И вас мы ждем, госпожа Самсонова! — Ларисе Семеновне он также не забыл выразить почтение поклоном.

Весериус помог накинуть шаль на плечи Самсоновой и, взяв ее под руку, направился к выходу.

Быть может, этот необычный маг вел себя слишком бесцеремонно и неприлично, ведь они познакомились всего-то часа полтора назад, однако Лариса Семеновна не стала возражать. В ее милой, затуманенной сладким вином головке даже возникла опасная мысль: что если Талиар повезет ее в номера? Как поступит тогда она тогда? Даст ему пощечину, как однажды Азизу Куншиеву лишь за один подобный намек или… Ох…

Как бы не случилось этого «или»! Ведь в свои восемнадцать Лариса еще не была с мужчиной, если не считать стыдливых ласк Лени Слуцкого. Руки Леонида тогда дрожали от дикой смеси смущения и нетерпения, а Самсонова… даже кончила. Кончила, когда представила, что ее юное тело ласкает вовсе не Леонид, а властный и взрослый мужчина. Мария Магдалина, как это было ярко и глупо! Лариса в деталях помнила тот морозный мартовский вечер, и то, как мокрые трусики потом столь неприятно липли к телу, а сердце еще долго стучало набатом от пережитого!

— Может, возьмем с собой бутылочку? — предложил Весериус, ощущая, что он уже разомлел от вина, и язык его слушается не так хорошо, как прежде.

— Нет, Талиар Сан, в «Садах» хороший бар. А еще там в подвале есть винный погреб, — она прижала его руку своей и сообщила полушепотом, словно выдавая какую-то важную тайну: — У них там вино в огромных бочках. Я знаю, как туда незаметно пройти.

— Великолепно! Обожаю винные погреба и тебя! — воскликнул магистр и подумал: «Боги, какое же это наслаждение, жизнь в обычном земном теле! Почему я так редко балую этим себя!»

Они уже вышли в фойе, когда со звоном колокольчика распахнулась входная дверь. На пороге появилось две роскошные дамы и мужчина в безупречном черном фраке.

— Саша… — услышал Весериус очень знакомый голос. Оторвал от ковровой дорожки отяжелевший взгляд и увидел госпожу Лебедеву. Она стояла в нескольких шагах от него, облаченная в атласное платье, серебряное, как блеск ее глаз. Пышную, возмутительную грудь Полины Борисовны едва сдерживало неглубокого декольте.

— Поля! — в душе мага вспыхнула неожиданно жаркая радость. Казалось, она была сродни чудотворному огню. Боги, как же прекрасна и непредсказуема эта земная жизнь! И почему люди, проживающие ее, не понимают этого? Почему они не умеют наслаждаться вкусом всех земных прелестей⁈

Отпустив руку Самсоновой, магистр поспешил навстречу тетушке Рублева, которым он себя считал в данный момент с очень большими условностями. Порывисто и грубовато обнял Лебедеву, чмокнул ее в щеку, потом совсем не по-родственному — в губы. Сначала как бы случайно, а потом вполне намеренно.

— Ты с ума сошел, Саш! — шепнула она, зажмурив глаза и повернув голову так, чтобы следующие лобзания не вышли такими бессовестными. — Тише! Саша, тише! И кто это с тобой? — Полина, выглядывая из-за его плеча, покосилась на Самсонову и добавила: — И что с тобой?

— Со мной пожар! Обожаю тебя, женщина моих жарких снов! — магистр тоже ответил ей полушепотом, сверкая глазами, разглядывая ее.

— Ну-ка, иди сюда! — Полина Борисовна вырвалась из объятий, требовательно взяла его руку и потянула к выходу из ресторана.