Я смотрел на спящего Костю, на его пухлые щёки, тёмные ресницы, и мысленно ругал себя. Зачем я это написал? Мог бы подождать, пока она вернётся, поговорить с глазу на глаз...

Телефон завибрировал, заставив меня вздрогнуть. Сообщение было коротким, без смайликов.

«Зачем тебе это знать?»

Сухо. Настороженно. Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Она не ответила вопросом на вопрос. Не написала «папаша какой-то менеджер» или «не из нашего города». Она ушла в оборону.

Пальцы сами потянулись к клавиатуре. Я понимал, что следующей фразой либо взорву этот хрупкий мир, либо... Или что? Сам не знал.

«Потому что он похож на меня», — написал я и замер, смотря на эти три страшных слова.

Три точки, показывающие, что она печатает, появлялись и исчезали несколько раз. Она то начинала отвечать, то стирала. Мучилась так же, как и я минуту назад.

«Он просто ребёнок, Серёж. Все младенцы немного похожи», — пришёл наконец ответ.

Я чуть не рассмеялся. Хорошая попытка, Ксюш. Но нет.

«У него мои глаза. И ямочка на подбородке, как у моего деда. И брови вразлёт, Вороновские. Это не случайность, Ксюша».

На этот раз пауза затянулась. Я представил её сидящей в номере, с телефоном в дрожащих руках. Может, плачет? Может, злится? Чёрт, я ведь снова всё порчу, как тогда, два года назад.

«Не надо сейчас, Сергей. Пожалуйста. У меня завтра экзамен», — наконец пришёл ответ. Голос из прошлого, умоляющий о пощаде. Как тогда, на пороге.

Во рту пересохло. Я должен был настоять. Впервые в жизни — не отступить.

«Я никуда не уеду, Ксюша. И не поведу разговор в стиле «бывает». Я здесь. Сижу с нашим сыном и жду твоего ответа. Он мой?»

Отправил. Рука дрожала. Я положил телефон и провёл ладонью по лицу. Голова гудела. Рядо Костя во сне улыбнулся чему-то, беззаботный и не подозревающий, что его мама и папа... что мы...

Телефон завибрировал один раз. Коротко. Как приговор.

Одно слово. Без точек, без смайликов. Просто факт.

«Да».

Я смотрел на это слово. Всего две буквы. Они горели на экране, как раскалённый металл, прожигая дыру в моей реальности.

Всё встало на свои места. Все намёки, все совпадения, этот ёкнувший в самом начале внутренний голос — всё оказалось правдой. И этот комочек, спящий рядом... мой сын. Я — отец.

Глупая, истеричная смесь эмоций подкатила к горлу. Гнев на неё, за молчание. Гнев на себя, за то, что не догадался, не увидел, не спросил раньше. Какой-то дикий, первобытный трепет — я чей-то отец. И всепоглощающий, панический страх. Что теперь делать?

Пальцы снова потянулись к телефону. Они дрожали, сбивались с клавиш.

«Почему молчала?» — отправил я, не в силах сдержаться.

Три точки пульсировали мучительно долго. Казалось, прошла вечность.

«А что я должна была сказать, Серёж? Поздравить? Ты вряд ли был бы рад. А через день укатил в свою новую жизнь. Как я могла тебе сказать? Приехать в Москву, встать под офис с коляской?»

Я читал и чувствовал, как жгучий стыд заливает меня с головой. Она была права. Абсолютно права. Я вёл себя как последний эгоист и трус. Я так боялся «усложнений», что потерял первые месяцы жизни своего сына. Когда он учился ползать, ходить, говорить «мама»... а меня не было рядом.

Я посмотрел на Костю. Он повернулся на бок, подтянув колени к животу. Дыхание перехватило. Он был моим. Плоть от плоти.

«Я не знаю, что сказать, — честно напечатал я. — Кроме того, что я самый большой мудак на свете».

В этот раз ответ пришёл быстро. «Это уже что-то».

«Мы можем поговорить сейчас? — снова написал я, подбирая слова. — Очень нужно».

Пауза. «Хорошо. Только недолго. Мне нужно готовиться, экзамен ведь завтра».

Я поднялся с кровати, движения были механическими, будто кто-то другой управлял моим телом. Нужно было куда-то деться, чтобы мама не услышала. Мне ещё её причитаний не хватало сейчас.

Вышел на улицу, уже похолодало. Достал сигарету, руки всё ещё дрожали. Прокрутил список контактов, палец завис над кнопкой видеовызова. Нажал.

Она ответила не сразу. Когда соединение установилось, я увидел её. Скромный номер, обои простые, за её спиной — стандартная гостиничная тумбочка. Внутренний голос ехидно процедил: «Естественно, не люкс. Девчонка одна справлялась, пока ты бабки зарабатывал и тратил их на...» Я грубо оборвал эту мысль.

Она была в простой футболке и джинсовых шортах. Под тканью футболки угадывались очертания груди, без бюстгальтера. За два года она... реально похорошела. Фигура стала женственнее, формы — соблазнительнее. Я сглотнул, чувствуя, как по телу разливается странная смесь вины и влечения.

— Ну так, о чём ты хотел поговорить, Воронов? — её голос прозвучал ровно, но без улыбки.

Я неуклюже пожал плечами, затянулся сигаретой. — Не знаю. Жду, что ты скажешь. Можешь прямо сейчас высказать всё. Что я мудак, урод, что бросил тебя. Имеешь право.

Ксюша растерянно покрутила прядь волос, отвела взгляд в сторону, потом снова посмотрела в камеру. Её глаза были спокойными, без намёка на злость.

— Сереж... Я тебя уже простила. Сначала да, злилась, обижалась. Но сейчас... честно, всё равно. У меня есть сын, и я его очень люблю. Поэтому никаких претензий предъявлять не буду. Я его для себя родила, а не для того, чтобы из тебя деньги высасывать или как-то влиять на твою жизнь. Так что не заморачивайся. Мне от тебя ничего не надо.

Она сказала это так просто, так искренне, что у мне опять стало неловко. А я терпеть не мог это чувство. Я готов был к упрёкам и обвинениям. К чему угодно, но не к этому... безразличию.

Это было в тысячу раз хуже. Потому что означало, что я для неё — просто страница из прошлого.

Не враг, не любовь, так... никто.

Я стоял, тупо глядя на экран, и понимал, что это — хуже, чем если бы она меня ненавидела.

А ведь раньше влюблена была. Я это точно знал.

Её равнодушие зацепили, царапнули. Как будто отвергла меня. А в такие моменты у меня всегда врубалось упрямство Вороновых.