Тишина длилась ровно пятнадцать минут. Пока Костик с интересом разглядывал потолок и пытался засунуть себе в рот мой палец. А потом мама поставила на стол тарелку с чем-то белым и слизистым.

— Манная каша, — объявила она, как сапёр, сообщающий об обезвреженной бомбе. — Любимая.

Любимая кем? — я хотел спросить, но промолчал. Каша издавала нежный, молочный пар и выглядела на удивление безобидно.

И вот тут мама посмотрела на часы и ахнула. — Ой, я совсем забыла! Марье Ивановне уколы ставить надо, она с ногой больной, одна совсем. Сынок, ты тут сам справишься. Невелика проблема — малыша накормить.

Она сняла фартук, на ходу поправляя причёску. — Мам, постой, ты где... — я поднялся со стула, но она уже хлопнула входной дверью.

Я остался наедине с кашей и ребёнком. Костик, словно почуяв слабину, устроился у меня на руках поудобнее и уставился на тарелку с подозрением.

— Ну, что, командир, — вздохнул я, пододвигая тарелку. — Принимаем пищу.

Я зачерпнул ложку, задул и осторожно поднёс к его рту. Костик посмотрел на ложку, потом на меня, и сжал губы в упрямую ниточку.

— Давай, лети самолёт, — пробормотал я, водя ложкой у него перед носом. Старая, проверенная тактика.

Не сработало. Он отворачивался, мотал головой и, в конце концов, с размаху шлёпнул ладошкой по ложке. Тёплая манная лава размазалась по его руке, моей руке и столу.

— Эй, так нельзя, — строго сказал я, чувствуя, как нарастает раздражение. — Кашу на лоб не мажут. Это некультурно.

Он в ответ что-то энергично лопотал и сунул липкую руку себе в волосы. Ещё через пять минут борьбы он был измазан кашей с головы до ног, я был в каше, стол был в каше. Но чудовищными усилиями, угрозами и обещаниями, которых я никогда не выполню, я впихнул в него примерно половину порции. Победа. Хрупкая, липкая, но победа.

Я помыл ему руки и лицо и спустил с рук на пол в зале. Костик, довольный, пополз исследовать территорию, а я, обессиленный, плюхнулся на диван, мечтая о кофе. Мир на пять минут стал проще.

Потом я почувствовал запах. Сначала слабый, потом всё более настойчивый и... знакомый. Тяжёлый, кисловатый, не оставляющий сомнений. Мои глаза медленно, с ужасом переместились на ребёнка, который беззаботно сидел у книжной полки и стучал кубиком по ножке стула.

Нет. Нет-нет-нет.

Одна мысль, что предстоит, вызывала рвотный позыв. Я решил ждать маму. Она же всё про памперсы знает. Я просто посажу его подальше, в угол, и подожду.

Когда через полчаса мама вернулась, она, почуяв воздух, сразу всё поняла. Она посмотрела на меня, потом на Костика, потом снова на меня. В её взгляде было не сочувствие, а самое настоящее возмущение.

— Это что за неженка ты стал? — спросила она, руки в боки. — Серёжа, он же весь в какашках, сопреет! А ну, бери ребёнка и марш переодевать. Сейчас же. Опыта набирайся для своих детей. Я тебе всё подскажу.

— Мам, я не могу, — застонал я. — Меня сейчас вывернет.

— Вывернет — не вывернет, а я за тобой, сколько какашек убирала, прости господи, так что давай не хнычь! — отрезала она, не оставляя пространства для манёвра. — Переодевай его. Всё! Пять минут дела. А то я смотрю, ты в Москве совсем избаловался. Бери ребёнка!

Я покорно взял Костика, стараясь держать его на вытянутых руках. Он, довольный, ухмылялся мне в лицо. Мама шла следом, давая чёткие, армейские команды:

— В комнату его неси. Положи на стол, на пелёнку. Раздень. Да не бойся ты, он не сломается! Памперс разлепи и снимай. Быстро! Видишь, влажные салфетки? Бери и вытирай всё тщательно. Особенно в складочках. Да, вот так. Молодец. Теперь в кремом мажь. Нет, не экономь, мажь толще, чтобы не сопрел.

Я, потея и морщась, выполнял команды, пытаясь дышать ртом или вообще не дышать. Костик, слава богу, лежал смирно и с интересом наблюдал за моим мучением. Когда я застегнул чистый памперс и надел на него новые ползунки, я почувствовал себя покорителем Эвереста.

— Ну вот, — выдохнула мама, одобрительно глядя на мою работу. — А теперь иди мой руки. И не ной. Мужик, ты у меня или нет?

Я посмотрел на своё отражение в зеркале — бледное, осунувшееся, с безумными глазами. А потом на Костика, который сидел на полу и пытался снять с себя только что надетый носок.

Сел на пол рядом, прислонившись к дивану. Усталость накатывала волнами — не физическая, а какая-то экзистенциальная. За какие-то пару часов я пережил больше эмоций, чем за последний квартал в Москве.

Костик подполз ко мне и ткнулся головой в мою голую ногу. Потом посмотрел на меня своими синими глазами.

— Ты чё уставился? — пробормотал я.

Он в ответ протянул ко мне руку, разжал кулачок и показал мне полуразобранную машинку.

— Это что, подарок? — я взял игрушку. — Спасибо, как раз в мою коллекцию не хватало.

Он что-то радостно залопотал и полез ко мне на колени. Я инстинктивно подхватил его. Он устроился поудобнее, засунул палец в рот и через минуту уснул, развалившись на мне тёплым, безмятежным комочком.

Я сидел, боясь пошевелиться. Его ровное дыхание щекотало мне шею. Мама заглянула из кухни, увидела нас и улыбнулась — впервые за сегодня без иронии.

— Ну вот, — тихо сказала она. — Смотрю, общий язык всё-таки нашли.

Я не ответил. Просто сидел и смотрел, как поднимается и опускается его грудная клетка. И думал.

Думал о Ксюше. О той ночи. О том, что если это мой сын... То почему она мне ничего не сказала? Почему я должен был узнать об этом вот так — по воле случая и из-за маминого упрямства?

Я осторожно провёл пальцем по его щеке. Он во сне сморщил носик и крепче прижался ко мне.

«Ладно, пацан, — мысленно сказал я ему. — Пока я тут, ничего с тобой не случится. А с мамкой я твоей сегодня же поговорю».