Петербург встретил их белыми ночами и холодным ветром с залива. Алина стояла на перроне Московского вокзала, вдыхала воздух, пахнущий водой и свободой, и чувствовала, как внутри всё замирает в предвкушении. Марк стоял рядом, держал её за руку, и на его лице была улыбка — спокойная, уверенная, как будто он знал, что всё получится.

— Ну что, поедем смотреть дом? — спросил он.

— Поедем, — ответила Алина.

Дом находился на Васильевском острове, в тихом районе, где старые здания соседствовали с новостройками, а дворы были зелёными и ухоженными. Алина шла по улице, считала шаги, и сердце колотилось где-то в горле — не от страха, а от волнения.

— Вот он, — сказал Марк, останавливаясь у двухэтажного здания из красного кирпича.

Алина замерла. Дом был красивым — не новодельным, не бездушным, а старым, с историей, с резными наличниками на окнах и кованой решёткой на крыльце. Сад утопал в зелени — яблони, сирень, кусты смородины.

— Он идеален, — прошептала Алина.

— Заходи, — Марк открыл калитку.

Внутри было просторно — высокие потолки, большие окна, паркет, который скрипел, но не требовал замены. Алина ходила по комнатам, трогала стены, представляла, как здесь будет стоять её чертёжный стол, как на кухне они будут пить чай по утрам, как на втором этаже будет комната для детей — светлая, с окнами на сад.

— Я хочу его, — сказала она, возвращаясь к Марку.

— Я знал, что ты захочешь, — он обнял её. — Поэтому уже подал заявку на ипотеку.

— Ты неисправим, — рассмеялась Алина.

— А ты меня любишь, — ответил он.

— Люблю, — кивнула она. — Очень люблю.

Они вышли в сад, сели на лавочку под старой яблоней. Алина смотрела на небо — белое, почти прозрачное, как будто кто-то размыл акварель по бумаге.

— Знаешь, — сказала она. — Я никогда не думала, что буду так счастлива. Что смогу мечтать о доме, о семье, о будущем.

— А теперь? — спросил Марк.

— А теперь я верю, — ответила она. — Верю, что всё будет хорошо.

Он поцеловал её, и Алина закрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается по телу — то самое, которое не обжигает, а согревает изнутри.

Вернувшись в Москву, Алина с головой ушла в дела. Сессия была сдана, лето впереди — можно было сосредоточиться на фонде и подготовке к переезду. Ксения встретила её новостью — второй офис в Петербурге уже нашли, оставалось сделать ремонт.

— Ты спроектируешь? — спросила Ксения.

— Конечно, — ответила Алина. — Я уже набросала несколько идей.

Она разложила на столе чертежи — просторные комнаты, пастельные тона, много света и зелени, круглые углы и мягкие кресла. Ксения смотрела и улыбалась.

— Это то, что нужно, — сказала она. — Безопасное пространство. Место, где можно выдохнуть.

— Именно, — кивнула Алина.

Они работали весь день — обсуждали детали, считали смету, договаривались с подрядчиками. К вечеру Алина устала, но удовлетворение было огромным.

— Ты стала другим человеком, — сказала Ксения, когда они пили чай на кухне. — Раньше ты боялась поднять глаза, а теперь проектируешь целые офисы.

— Раньше я была жертвой, — ответила Алина. — Теперь я — архитектор. Не только зданий, но и своей жизни.

— Красиво сказала, — Ксения подняла кружку. — За тебя.

— За нас, — поправила Алина. — За всех, кто не сдался.

В середине июня Алина получила письмо из монастыря. Елена писала, что у неё рак. Что врачи дают не больше полугода.

«Я не боюсь смерти, — писала она. — Я боюсь умереть, не попрощавшись. Приезжай, если сможешь. Прости меня. Я знаю, что не заслуживаю, но прости».

Алина сидела с письмом в руках и плакала. Не от жалости к Елене — от жалости к себе. К той девочке, которая когда-то верила, что свекровь станет ей матерью. К той женщине, которая прощала, даже когда боль была невыносимой.

— Ты поедешь? — спросил Марк, обнимая её.

— Не знаю, — ответила она. — Я не готова.

— Никто не готов к таким вещам, — сказал он. — Но, если не поедешь — будешь жалеть.

Алина подумала и кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Я поеду. Но ты со мной.

— Конечно, — ответил Марк. — Я всегда с тобой.

Они поехали в монастырь на следующий день. Елена лежала в больничном крыле — худая, бледная, с прозрачной кожей и запавшими глазами. Увидев Алину, она улыбнулась — той улыбкой, которая бывает только у людей, которые знают, что скоро умрут.

— Спасибо, что приехала, — прошептала она. — Я не надеялась.

— Я не простила вас, — сказала Алина, садясь на стул у кровати. — Но я не хочу, чтобы вы умирали с чувством вины.

— Слишком поздно, — Елена покачала головой. — Я виновата. Всегда была виновата. В том, что не остановила мужа. В том, что не остановила сына. В том, что боялась.