Суббота наступила слишком быстро.

Я надеялась, что Виктор забудет про обещанный визит к родителям. Что у него появится срочная работа, аврал в автосервисе, важная встреча — что угодно. Но он не забыл. В пятницу вечером, лёжа в постели и листая что-то в телефоне, он бросил как бы между прочим:

— Завтра в семь. Не подведи. Мама очень хочет познакомиться с тобой поближе. И пожалуйста, будь... естественной.

Естественной. Интересно, что он вкладывает в это слово? Не той, кто прячет диктофон в кармане? Не той, кто тайком встречается с братом его бывшей? Не той, кто мечтает сбежать из его золотой клетки?

Я кивнула, уткнувшись в подушку, чтобы он не видел моего лица.

— Конечно, Витя. Я постараюсь.

Утром он уехал по делам, оставив меня наедине с подготовкой к «семейному ужину». Я перемерила полгардероба, пытаясь понять, что значит «естественная» в его понимании. Слишком скромно — заподозрят, что я пытаюсь казаться не тем, кто я есть. Слишком нарядно — сочтут выскочкой, охотницей за деньгами. В итоге остановилась на тёмно-синем платье-футляре, закрытом, но элегантном. Волосы убрала в низкий пучок. Минимум украшений — только обручальное кольцо.

За час до выхода я спрятала диктофон в потайной карман платья — маленький, плоский, почти незаметный. Если повезёт, сегодня я узнаю что-то важное. Родители Виктора наверняка будут обсуждать дела. А дела, как я уже поняла, у них те ещё.

Виктор заехал за мной без пятнадцати семь. Окинул взглядом, одобрительно кивнул.

— Отлично. Маме понравится. Только... улыбайся чаще. Она любит весёлых девушек.

Я улыбнулась — ровно настолько, чтобы показать зубы, но не слишком широко. Он, кажется, остался доволен.

Дом его родителей находился в элитном посёлке на Рублёвке. Охрана на въезде, длинная аллея, трёхэтажный особняк из красного кирпича с колоннами. На фоне заснеженного сада он выглядел как иллюстрация к «Американской трагедии» — роскошно и зловеще одновременно.

— Не дрейфь, — сказал Виктор, паркуясь. — Они люди простые. Ну, относительно.

Я не поверила ни одному слову.

Дверь открыла женщина в строгом костюме — не прислуга, судя по манере держаться. Секретарь? Помощница? Она проводила нас в гостиную, где уже горел камин, накрыт стол и ждали хозяева.

Отец Виктора, Игнатий Петрович, оказался крупным мужчиной лет шестидесяти, с тяжёлым взглядом и руками, покрытыми татуировками, которые не скрывал даже дорогой пиджак. Бывший уголовник? Или просто «деловой» человек девяностых? Я вспомнила Бориса на яхте и его слова о «семье». Кажется, пазл начинал складываться.

Мать, Елена Станиславовна, была полной противоположностью — худощавая, холёная, с идеальным макияжем и холодной улыбкой, которая не касалась глаз. Она окинула меня быстрым, профессиональным взглядом, оценивая каждую деталь: платье, причёску, обувь, кольцо.

— Алина, наконец-то, — сказала она голосом, в котором не было ни капли тепла. — Мы так много слышали о тебе. Проходи, садись.

Я села на краешек дивана, чувствуя себя экспонатом в музее. Виктор опустился рядом, положил руку мне на колено — собственнический жест, который должен был показать родителям: это моё, не трогать.

Игнатий Петрович налил себе виски, не предлагая никому другому. Смотрел на меня в упор, изучающе.

— Студентка, значит? Архитектор?

— Учусь на архитектора, да. Пятый курс.

— Дело хорошее. — Он отхлебнул виски. — Только вот наши жёны обычно не работают. Елене, вон, никогда не приходилось. И ничего, живёт.

Елена Станиславовна улыбнулась той же холодной улыбкой.

— Я занимаюсь домом, благотворительностью, светскими мероприятиями. Этого вполне достаточно для женщины.

Я почувствовала, как внутри закипает злость. Но сдержалась. Улыбнулась.

— У каждого свой путь. Я пока хочу доучиться. Виктор меня поддерживает.

Виктор дёрнулся — ложь была слишком очевидной. Но он промолчал. Только сжал моё колено чуть сильнее, предупреждая: не наглей.

Разговор перетёк в безопасное русло — погода, пробки, последние новости. Я кивала, улыбалась, изображала интерес. А сама слушала. Каждое слово, каждый намёк, каждую паузу.

Игнатий Петрович упомянул какого-то «Серёгу», который «решил все вопросы с таможней». Елена Станиславовна посетовала, что «девочка из хорошей семьи» могла бы быть и познатнее. Виктор рассказывал о планах расширения, о новом филиале в Подмосковье, о «партнёрах, которым можно доверять».

Диктофон в кармане работал. Каждое слово ложилось на плёнку. Каждое — улика.

Подали ужин — идеально приготовленное мясо, дорогое вино, изысканные десерты. Я почти не ела — кусок в горло не лез. Вместо этого пила воду и улыбалась.

Ближе к концу вечера Елена Станиславовна вдруг сказала, обращаясь ко мне:

— Алина, дорогая, помоги мне на кухне. Десерт нужно подать, а прислуга уже ушла.

Я встала, чувствуя спиной взгляд Виктора — настороженный, предупреждающий. Пошла за ней.

На кухне, огромной, стерильно чистой, она вдруг остановилась и повернулась ко мне. Её лицо изменилось — маска светской львицы сползла, открывая что-то другое. Усталое. Почти человеческое.