Осенью 1930 года с Киевского вокзала в бывших теплушках, переоборудованных в пригородный поезд, в Переделкино ехали писатели. Там создавался дачный кооператив, распределялись и размечались участки. Председателем кооператива был Борис Пильняк, в то время один из самых издаваемых и влиятельных советских писателей, объездивший с лекциями о советской литературе несколько стран. За год до этой поездки против него развернулась беспрецедентная травля. Пильняка клеймили в газетах за публикацию его повести «Красное дерево» в заграничном издательстве «Петрополис». Заголовки напоминали те, что через тридцать лет будут кричать со страниц газет о публикации романа Пастернака «Доктор Живаго»: «Об антисоветском поступке Б. Пильняка», «Против пильняковщины и примиренчества с ней». В сентябре 1929 года Пильняк покинул Всероссийский союз писателей. Один за другим в знак протеста против травли Пильняка и Замятина (за заграничные публикации романа «Мы») из Всероссийского союза писателей вышли Борис Пастернак, Анна Ахматова, Михаил Булгаков и Константин Федин. Последний под впечатлением от собрания в Союзе писал в дневнике: «Правление высекло себя, дало себя высечь»1. Это было одним из предвестий того, что случится с литературой в 1930‑е и 1940‑е годы: ее постепенное умерщвление, когда писателей, «инженеров человеческих душ», будут приручать, дрессировать, ломать и уничтожать у всех на виду и всем в назидание.
Кампания против Пильняка велась два года. Именно в это время Пильняк занимался переделкинским кооперативом и вез писателей осмотреть место. Об этой поездке подробно вспоминала критик и литературовед Галина Колесникова. Сидя в вагоне, Пильняк рассказывал о знакомых ему местах, вспоминал, как охотился на волков, пробирался через болота и луга. От станции Переделкино он повел писателей вдоль сосновой аллеи, они вышли к бывшей усадьбе Спасское-Лукино.
Видимо, недавно кончилась обедня. Догорали свечи. Церковный сторож, гасивший их, взглянул на нас строго. Но промолчал. Он производил впечатление потерпевшего крушение интеллигентного человека. Аккуратно, клинышком подстриженная бородка, порыжевшие от курения усы, выцветший пиджак. Борис Андреевич подошел к сторожу, поздоровался, сказал несколько слов своим могучим басом, видимо, расположил собеседника к себе. Тот разговорился. Рассказал, что до революции был хранителем краеведческого музея. Музей закрыли, превратили его в склад сельскохозяйственного инвентаря. «А меня приютили здесь церковным сторожем, живу-то я в Лукино. Места здесь вольные – и лес, и холмы, и поля, и речка между ними извивается…»2
Когда-то неподалеку, в усадьбе Измалково, жил славянофил Юрий Самарин, друг Лермонтова, Аксакова, Гоголя, идеолог реформы крепостного права, «лучшее русское прошлое», по словам Пастернака, а усадьбой Спасское-Лукино со старинным храмом владели потомки митрополита Филиппа, борца против опричнины Ивана Грозного. В годы революции Лукино было частично сожжено и разграблено, а Измалково приютило несколько дворянских семей, изгнанных из родовых имений Осоргиных, Истоминых и Комаровских. В 1923 году, вытесненные детской колонией, они будут вынуждены покинуть этот дом. В следующие годы эти семьи и их близких постигнут горести века: аресты, ссылки, болезни, отъезд из России навсегда.
Писатели, приехавшие сюда, застали эти напитанные историей земли опустевшими, выжидающими. Приусадебные парки с сосновыми и липовыми аллеями, березовый лес, мачтовые сосны, поляны, рощи, холмы и вьющиеся между ними реки Сетунь и Переделка ждали новых поселенцев.
В тот год дачи так и не были построены: кооператив упразднили, а жизнь советских литераторов резко поменялась в 1932 году, после знаменитого апрельского постановления «О перестройке литературно-художественных организаций». Но по какой-то причине судьба привела главных советских писателей в эти края четыре года спустя. Здесь началось большое строительство, а дальше на протяжении девяноста лет разворачивалась жизнь советской, постсоветской и нынешней, современной, литературы. Ушедшая из Переделкина дворянская культура и новопришедшая, советская, переплелись. Как в странном научном эксперименте, на этой исторически удобренной почве расселились литераторы. В огромных коттеджах, построенных на заграничный манер, на трех главных улицах расположились партийные и беспартийные критики, писатели, поэты и драматурги. Борис Пастернак, Исаак Бабель, Валентин Катаев, Александр Фадеев, Александр Афиногенов, Константин Федин, Всеволод Иванов, Борис Пильняк, Всеволод Вишневский, Лидия Сейфуллина – вот лишь часть главных имен литературы советского периода, которые прочно связаны с историей Городка писателей в Переделкине.
С лета 1936 года здесь, в Переделкине, словно в бесконечно творящем себя романе, будут закручиваться сюжеты и отыгрываться поразительные рифмы судьбы. Здесь будут прятаться и прятать, спасать и спасаться, предавать и отрекаться, любить и ненавидеть, гнобить и чествовать, искать утешения в вине, расставаться с жизнью, закапывать рукописи, писать тексты – бездарные и великие. В небывалой концентрации здесь будут соседствовать доблесть и подлость, страх и отвага, забвение и слава, жизнь и смерть.
Сегодня здесь точно так же, как в 1930‑е годы, шумят сосны и стоят те же, почти столетние дома, их чинят и обустраивают современные литераторы. О феномене Переделкина, переделкинском мифе, genius loci сегодня много говорят и пишут. Переделкино стало большим музеем: экскурсионные группы одна за другой проходят по улицам писательского поселка.
Но время и здесь сделало свою работу: скрыло то, о чем хотели умолчать, погрузило в забвение то, что не постарались сохранить. В этой книге нам хотелось вернуться к самому началу писательского Переделкина – части наименее изученной и, увы, по причине наибольшей временной отдаленности во многом забытой, обрастающей домыслами и неточностями. Все, что происходило в Переделкине в первое десятилетие существования Городка писателей, было трагично и страшно. В этой книге мы даем зазвучать текстам очевидцев и документам – от бухгалтерских отчетов до агентурных донесений, от воспоминаний до предсмертных записок – с надеждой на то, что Переделкино откроется читателю полнее и тоньше, позволит пройтись по первым просекам, заглянуть в дома и судьбы, услышать «шум времени».