В действительности в Переделкине каждый был на виду. Не это ли было первоначальной задумкой при создании Городка писателей? Это подтверждается и уже цитируемыми агентурными донесениями, и деятельностью, которая разворачивалась в городке в ответ на большие показательные процессы. Голоса проживающих здесь представителей золотого состава советской литературы имели большой идеологический вес. И цена, которую нужно было платить за дачи, была огромной. Это хорошо понимали Мандельштамы, побывавшие у Пастернака летом 1937 года. «… Разве можно было жить на даче в Переделкине в наши преступные дни?»133 – писала во «Второй книге» Н. Я. Мандельштам.
В воспоминаниях З. Н. Пастернак описала, как летом 1937 года на их дачу приехал человек, собирающий подписи под одобрением смертного приговора военачальникам. 11 июня состоялся процесс над высшими советскими военачальниками Тухачевским, Якиром, Эйдеманом, Уборевичем, Путной, Фельдманом и Примаковым. Пастернак наотрез отказался ставить подпись. Зинаида Николаевна, которая в это время ждала ребенка, вспоминала:
Я была в ужасе и умоляла его подписать ради нашего ребенка. На это он мне сказал: «Ребенок, который родится не от меня, а от человека с иными взглядами, мне не нужен, пусть гибнет» <…> Он снова вышел к этому человеку и сказал: «Пусть мне грозит та же участь, я готов погибнуть в общей массе», – и с этими словами спустил его с лестницы134.
Об этом будет вспоминать на допросах и Борис Пильняк: «Пастернак прятался, чтобы не подписывать этого письма, и говорил мне: „Это насилие над душами“»135.
На следующий день, 12 июня, подпись Пастернака все равно появилась на страницах «Известий». Под письмом писательской общественности с заголовком «Не дадим житья врагам Советского Союза» стояло сорок четыре фамилии партийных и видных беспартийных писателей, среди них было двенадцать жителей Городка писателей. Отсутствовали подписи Владимира Лидина, Лидии Сейфуллиной, Александра Афиногенова, Ильи Сельвинского, Веры Инбер, Владимира Зазубрина, Бориса Пильняка, Ивана Беспалова и Бруно Ясенского – большинство из них в этот период подвергались жесткой критике и нападкам, некоторые вскоре были арестованы. Позднее Пастернак рассказывал шведскому профессору Нильсу Оке Нильссону, что подписи собирали у тех, кого считали политически надежными, а к тем, кого должны были арестовать, не приезжали136.
Увидев свое имя в газете, Пастернак потребовал у Ставского письменного опровержения. Пять лет спустя он вспоминал об этом эпизоде в письме к Корнею Чуковскому («когда пять лет назад я отказывал Ставскому в подписи под низостью и был готов пойти за это на смерть…»). «Когда кончится это толстовское юродство!» – кричал Ставский, еще год назад обвинивший Пастернака в нежелании участвовать в общественной жизни. Опровержение не было опубликовано137. А 15 июня текст статьи с подписями был помещен в передовице «Литературной газеты».
Подпись Пастернака имела большое стратегическое значение для Союза писателей: она позволяла, во-первых, добиться видимости единства писательских рядов в глазах партийного руководства, а во-вторых, сделать показательный процесс легитимным в глазах западного мира138. Вероятно, в начале июля Пастернак писал подруге, переводчице Р. Н. Ломоносовой, с 1927 года жившей в Англии, именно о той «своей» подписи:
…никогда, в отдельные вынужденные моменты [я] так не презирал себя: до того стала физически несбыточной и технически неисполнимой честность и верность себе, даже на деле, в осуществленном поступке. Это как писание на воде или по воздуху. Следа не остается139.
Эта отчасти провалившаяся попытка Ставского представить «юродивого» Пастернака (Павленко в эти дни будет называть его христосиком140) как советского литератора, солидарного с происходящими внутри страны процессами, была не первой. Пастернак отказывался подписывать каждое расстрельное письмо. Однако его подпись была поставлена и под коллективной статьей в «Правде» в августе 1936 года.
После первого показательного процесса 25 августа 1936 года прошло собрание Президиума ССП, на котором обсуждался приговор Верховного суда. В общем потоке обвинений Зиновьева и Каменева в предательстве и фашизме и требований расправы звучал один человеческий голос: писатель Юрий Олеша защищал Пастернака. Между ним и секретарем Союза писателей, иранским поэтом Абулькасимом Лахути, состоялся следующий диалог:
ОЛЕША: Что касается Пастернака, я не склонен нападать на Пастернака. Я уверен, что Пастернак будет ярким защитником на деле и в жизни. Ему трудно подписать смертный приговор. Тут надо быть рабочим, надо иметь революционное прошлое. Я уверен, что Пастернак будет с оружием защищать родину, когда это будет необходимо.
ЛАХУТИ: Вы говорили, что Пастернак будет с нами во время войны. Но что же – он не будет стрелять? Нам не нужны такие красноармейцы.
ОЛЕША: Нет, я не то хотел сказать. Если так, то я снимаю свое заявление141.
Владимир Киршон открыто обвинял Пастернака:
Пастернак знает, что люди (sic!) убили Кирова и хотели убить Сталина. И он отказывается подписать резолюцию. Если человек отказывается подписать такую резолюцию, то это факт политического порядка142.
Речь шла о подписи, которую Пастернак, очевидно, отказался ставить под коллективной статьей «Стереть с лица земли!», написанной в преддверии процесса. По сообщению Федина на заседании секретариата Союза писателей, текст этого обращения был составлен писателями именно в Переделкине143; первый в своем роде, он отличался от последующих коллективных статей и был напичкан витиеватыми метафорами и образами.
Четыре дня спустя в докладной записке отдела культурно-просветительской работы в ЦК подводились итоги писательского заседания, на котором согласовывался текст статьи: «Следует отметить, как плохое, выступление Олеши; он защищал Пастернака…»144 В январе 1937 года, во время Второго московского процесса, об отказе Пастернака подписать это письмо вспомнит критик Марк Серебрянский: «Когда все говорили о расстреле, он говорил, что гуманность ему не позволяет подписаться под расстрелом»145.
Еще одно свидетельство об отказе Пастернака подписываться под этой статьей находится в записной книжке Ставского. Иван Беспалов, партиец, критик, главный редактор Гослитиздата, вероятно, в качестве работы с беспартийными писателями регулярно (и довольно нейтрально) сообщал Ставскому о настроениях Пастернака, своего ближайшего соседа по даче. Он тоже в точности повторил Ставскому разлетевшиеся по Союзу слова Пастернака: «Я не могу подписать смертный приговор»146.
Следующий процесс, над Радеком, Пятаковым, Сокольниковым и Серебряковым, открывшийся 23 января, вновь вынудил руководство ССП обратиться к писателям: 24 января были разосланы приглашения на заседание. В этот день Афиногенов виделся с Пастернаком в Переделкине, тот прямо говорил ему об отказе участвовать в собрании:
Разговор с Пастернаком. Он рубил ветки с елей. Подставлял лестницу, неловко ударял топором, ветки падали, работница ломала их и складывала на санки. Лицо у него было в соринках от веток и зимней прелой хвои. «Я буду говорить откровенно. Мне трудно выступать. Что сказать? Можно сказать так, что потом опять начнется плохое. Меня будут ругать. Не поймут»147.
Отсутствие Пастернака на собрании было замечено: резко высказался сосед по дачному городку Василий Ильенков, намекая на политические взгляды и предыдущие заявления Пастернака о процессах. В оглавлении стенограммы фамилия Пастернака была вписана последней, на месте номеров страниц с выступлениями оставлен прочерк. От него ждали высказывания.
Помимо коллективной статьи, Второй московский процесс сопровождался большим количеством личных обращений писателей в «Литгазете». Они были написаны разным стилем, в прозе и стихах, а Александр Малышкин приводил страницы из собственного дневника, которые начинались с того, как новость о «преступлениях, которым нет имени» застает его за работой среди переделкинских сосен и сугробов.
Через несколько дней Пастернак напишет короткое, знаменитое своей неоднозначностью заявление:
Прошу присоединить мою подпись к подписям товарищей под резолюцией президиума Союза советских писателей от 25 января 1937 года. Я отсутствовал по болезни, к словам же резолюции нечего прибавить.
Родина – старинное, детское, вечное слово, и родина в новом значении, родина новой мысли, нового слова поднимаются в душе и в ней сливаются, как сольются они в истории, и все становится ясно, и ни о чем не хочется распространяться, но тем горячее и трудолюбивее работать над выражением правды, открытой и ненапыщенной, как раз в этом качестве недоступной подделке маскирующейся братоубийственной лжи148.
К моменту написания этой намеренно запоздавшей записки149 «Литературная газета» с обращением писателей уже была отпечатана без подписи Пастернака, а его позиция – понятна руководству ССП.
Из-за неявки Пастернака с ним 29 января была организована профилактическая беседа руководства Союза писателей – Вишневского и Лахути. В архиве сохранился конспект этого разговора, сделанный Вишневским. Ему предоставлялась возможность в полной мере опробовать методы столь желанной им индивидуальной работы с беспартийными писателями. Разговор настолько впечатлил его, что появился в его дневниковых записях об итогах 1937 года: «Беседа с Пастернаком. Он упрямится по поводу процесса. Три часа напряж<енных> нервн<ых> разговоров в ССП»150.
Разговаривая с Пастернаком, Вишневский настаивал на необходимости явно и четко обозначить позицию по процессам для «читательской массы», приравнивая отказ писать и высказываться к забастовке. Он пытался донести до поэта тиражируемые в газетах штампы о процессах, страшил фашистскими замыслами предателей, укорял за расплывчатые формулировки его заявления. Пастернак же повторял уже высказанную ранее мысль о невозможности кричать со всеми в один голос, говорил о трагизме времени, о необходимости для писателя заниматься творчеством и отойти от политических процессов.
«Я какой был, такой и останусь – и это скажу везде…» – говорил Пастернак. А Вишневский – окончательно убеждался в однажды высказанном Ставскому мнении: «Не наш»151.