К концу первого года жизнь в Переделкине становилась все более замкнутой. Те, кто не торопился покидать дачи на зиму, встречались, читали друг другу, задумывали большие прозаические вещи. На фоне истерики, подозрительности и казенщины, пропорционально возрастающих в Союзе писателей с момента смерти Горького, прихода нового руководства и судебного процесса над Зиновьевым и Каменевым, Городок писателей выделялся свободными и творческими настроениями. С каждым днем в Союзе обострялось противостояние беспартийных писателей и коммунистов. Все это подробно фиксировалось в отчетах спецслужб: на встречах писателей присутствовали тайные агенты. В спецсправке секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР о настроениях среди писателей от 9 января 1937 года говорится:
…приобретает особый интерес ряд сообщений, указывающих на то, что Переделкино <…> становится центром особой писательской общественности, пытающимся быть независимым от Союза советских писателей. Несколько дней тому назад на даче у Сельвинского собрались: Всеволод Иванов, Вера Инбер, Борис Пильняк, Борис Пастернак, – и он им прочел 4000 строк из своей поэмы «Челюскиниана». Чтение, – рассказывает Сельвинский, – вызвало большое волнение, серьезный творческий подъем и даже способствовало установлению дружеских отношений. Например, Вс. Иванов и Б. Пильняк были в ссоре и долгое время не разговаривали друг с другом, а после этого вечера заговорили. «Намечается творческий контакт; чтения начинают входить в быт поселка», – говорит Сельвинский. Реальное произведение всех взволновало, всколыхнуло творческие интересы, замерзшие было от окололитературных разговоров о критике, тактике союза и т. д. Живая струя появилась. Аналогичная читка новой пьесы Сейфуллиной для театра Вахтангова была организована на даче Вс. Иванова. Присутствовали Иванов, Пильняк, Сейфуллина, Вера Инбер, Зазубрин, Афиногенов, Перец Маркиш, Адуев107, Сельвинский и Пастернак с женой. В беседе после читки почти все говорили об усталости от «псевдообщественной суматохи», идущей по официальной линии. Многие обижены, раздражены, абсолютно не верят в искренность руководства Союза советских писателей, ухватились за переделкинскую дружбу, как за подлинную жизнь писателей в кругу своих интересов108.
В Переделкине еще теплилась какая-то литературная жизнь. Союз писателей, напротив, не предлагал ничего, кроме многочисленных собраний и протоколов, шаблонных лозунгов и обвинительных выпадов, писатели стали сомневаться в целесообразности существования этой организации.
22 января, в ответ на упомянутую выше встречу писателей, ССП назначил чтение «Челюскинианы», на которое никто не пришел. Это вызвало страшное возмущение в Президиуме.
На фоне второго показательного судебного процесса по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра» тон высказываний о Городке писателей становился еще жестче и прямолинейнее. Бывший рапповец Владимир Киршон (через несколько месяцев он будет арестован) заявлял на собрании ССП, поддерживая «линию» Вишневского:
Тут не должно быть переделкинцев, как группы, оторванной от коммунистов в целом. Тут не может быть писателей, сидящих в кабинетах и не являющихся в Союз109.
После смерти Горького Президиум Союза писателей возглавил В. П. Ставский, посредственный писатель, малообразованный функционер с боевым революционным прошлым, активный борец за идейность в рядах писателей и пособник многочисленных проработок, человек, приложивший руку к последнему аресту Мандельштама.
Попытки вывести литературную жизнь из стен Союза писателей вызывали недовольство и опасения Ставского. От бдительных соседей он знал обо всех совместных чтениях в Городке писателей, каждый раз отмечая их в своих блокнотах. 9 февраля он фиксировал слова Александра Малышкина, жильца дачи № 3, в которую в 1939 году переселится Пастернак: «Группочки в Переделкино. Читают произ[ведения], ходят друг к другу. Собираются Пильняк, Пастернак, Вера Инбер. = Обрабатывают Федина!»110
«Переделкинцы – творческое собеседование без коммунистов. Активно», – констатирует беспартийный Леонид Леонов111, и Ставский вновь заносит это в записную книжку.
В Переделкине не только читали, но и обсуждали новости, хотя теперь уже тише и осторожнее. 11 февраля Ставский записал:
Миронов (Корнев) был в Переделкино и информировал б[ес]п[артийных] о беседе Ст[алина] с Фейхтвангером. Это было у Афиногенова на даче. Павленко пришел к концу, там смутились и замолчали!112
Правая рука Ставского драматург Всеволод Вишневский тоже настороженно следил за жизнью беспартийных писателей. Переделкинская идиллия, в которой Вишневский, не имея собственной дачи, был лишь гостем, виделась ему неплодотворной и опасной. На собрании Президиума он предлагал назначить в Переделкине парторга113.
12 февраля в переделкинском Доме творчества Вишневский записал в дневнике тревожные подозрения о назревающих переменах в Союзе писателей, попытке захватить руководство ССП:
Сдвиг в сторону интеллигентов-попутчиков: каста писателей. Все они от «Серапионов», перевальцев и пр. Они не кадровые русские старые интеллигенты, не большевики действия, а промежуточный, часто оппозиционный по духу тип… Стремятся использовать и отъезд Ставского, и недовольство (лично) Лахути и пр.114
Скрывавший дворянское происхождение краснофлотец, человек идеологически безупречной репутации, борец с предателями и «агентурой», Вишневский оказался в этот период одним из главных блюстителей идеологической стройности писательских рядов. Он наслаждался своей укрепляющейся властью в Союзе и растущей востребованностью в литературе, с его мнением приходилось считаться. Одной из своих миссий он видел работу с писателями, о чем писал Ставскому: «С беспартийными надо нащупать все формы индивидуальной работы»115.
Равнодушие к работе ССП, апатия, растерянность, нелюбовь к критикам (писавшим уничтожающие рецензии) – естественные человеческие реакции на происходящее вокруг – Вишневский рассматривал как нечто, что следует немедленно подвергнуть партийной корректировке. В письме к Ставскому от 23 ноября 1936 года он выражал негодование отсутствием у многих военной подготовки: «Пусть одни (уважаемые) красят заборчики в Переделкино. В ССП кто-то должен работать и для обороны»116.
Это писалось о Борисе Пильняке, в котором Вишневский видел врага. Старожил Переделкина Тамара Иванова, жена писателя Всеволода Иванова, вспоминала произошедшую в поселке сцену. Пильняк красил забор, а проезжавший мимо Вишневский остановил машину, вышел и произнес речь, которая начиналась словами: «Красьте, красьте заборы, когда мировой пролетариат…»117 На заседании Президиума Правления ССП СССР в октябре 1936 года, давшем старт последней кампании против Пильняка, Вишневский кричал:
…давайте доводить дело до конца. Либо мы их уничтожим, либо они нас. Вопросы стоят о физическом уничтожении <…> Такой тип писателя на нашей почве должен погибнуть <…> Быть индивидуалистом-писателем, который творит какие-то вещи, теперь не выходит. Время вас раздавит118.
На этом заседании Пильняку на словах давали шанс, предлагали «продумать свои отношения с эпохой», перековаться119. Но вернее были ощущения тех, кто, встречая его в это время на улице, удивлялся, что он до сих пор не арестован.
«Не удивительно, если в настроениях „переделкинцев“, где живут Пильняк и Пастернак, много чуждого и наносного. Это прямое следствие бездеятельности Союза. До сих пор не изжита в Союзе групповщина»120 – говорится в справке партийца, борца с формализмом А. И. Ангарова, отправленной Сталину, Кагановичу, Андрееву, Жданову и Ежову весной 1937 года. О независимости переделкинцев как отдельной группы, а следовательно, разобщенности писательских рядов и несостоятельности Союза писателей под руководством Ставского было сообщено на самый верх. Ответственность за распределение дач между «серапионами»121 и другими «идеологически слабыми» писателями («оплошность» Щербакова, следующего указаниям Горького) теперь падала на Ставского. На собраниях звучали неприятные упреки в преференциях: «Вы очень щедры. Финансировали Пильняку, Пастернаку и Зазубрину постройку дач за 150 тыс. руб.»122.
Весной 1937 года за связь с «врагами народа» Авербахом и Киршоном подвергался травле и был исключен из партии молодой успешный драматург Александр Афиногенов. Он был лишен московской жилплощади и работы. Весь остаток 1937 года он провел почти в полной изоляции в Переделкине, изредка разговаривая с несколькими соседями и сохраняя лишь одну, только что обретенную и укрепляющуюся дружбу – с Борисом Пастернаком.
Одним из тяжелейших событий этого периода для Афиногенова стало предательство его соседа и друга Всеволода Иванова. 1 сентября 1937 года, когда на собрании ССП рассматривалось исключение драматурга из Союза писателей, соседка и старая знакомая Афиногенова Лидия Сейфуллина предложила мягкую меру: в целях профилактики исключить Афиногенова на один год. Иванов высказывался против ее предложения, он настаивал на окончательном и бессрочном исключении, а при голосовании его голос стал решающим.
Впоследствии Иванов терзался этим поступком. Он то искал, то избегал встреч с соседом, прятал глаза, подсылал для объяснений жену, пытаясь найти разумные и даже благородные аргументы. Афиногенов записывал в дневнике:
Тамара приходила к Дженни еще раз объясняться, оказывается Всеволод говорил против меня, чтобы спасти меня, чтобы не дать Ставскому произнести речь, что я сколотил тут особую группу и т. п. Эта детская болтовня, детективная история с коварствами Ставского – конечно выдумана в оправдание Всеволода123.
Ожесточение, с которым Ставский следил за замкнутой и наполненной событиями переделкинской жизнью, его страх быть обвиненным высшим начальством в потворстве троцкистам заставляют задуматься: так ли далек от истины был Иванов, когда оправдывал себя в глазах соседа, всеобщего любимца, в доме которого с хорошей музыкой, интересной кухней и необычными американскими традициями часто собирались переделкинские писатели?