Вадим подумал, что Авдотью Никитичну нельзя было назвать «бабушкой-божий одуванчик». В женщине чувствовался суровый характер, но доброе лицо смягчало это впечатление. На вид ей было не больше восьмидесяти лет. На лице виднелись глубокие борозды морщин, на удивление нисколько не портивших Авдотью, а наоборот, добавляя сказочности и мудрости. Бабушка не была худой, скорее женщиной в теле. Маленькие бледно-голубые глаза смотрели с живым интересом, короткие светлые волосы обрамляли курносый носик. Она была невысокого роста. Скорее всего, в молодости Евдокия была очаровательной девушкой. Которая вполне имела популярность у мужского пола. Авдотья проводила гостя в избу, достала из шкафа свежее постельное белье и вручила Вадиму. Взгляд следователя отметил, что изба была светлая и чистая. Это было одно просторное помещение, освещенное четырьмя окнами, расположенными по периметру. Мебель была расставлена так же равномерно: в одном углу стояла большая кровать, заправленная на старый манер плюшевым желтым покрывалом, сверху стояли подушки стопкой. Рядом — желтое трюмо с зеркалом. По центру — большой круглый стол с блестящим самоваром. В другом углу стоял телевизор, на тумбочке — сервант с посудой и диван. Дом обогревали две печи: «Русская» — массивное сооружение рядом с выходом, и черная «Галанка» которая служила перегородкой между жилой комнатой и кухней. Кухонька, хоть и маленькая, была функциональна, с окном, выходящим в сени, где виднелась входная дверь. Здесь стояли стол, холодильник и газовая двухкамерная плита. Неподалеку располагался и умывальник. В целом это был очень милый домик, наполненный приятной, умиротворяющей атмосферой. Для урбаниста Вадима всё это было экзотикой. Он отметил, что на душе у него воцарился покой, которого он не ощущал уже очень давно. — Пошли, мялок, покажу, где спать будешь, — сказала Авдотья. Она провела парня на веранду, где стояли: огромная кровать, стол и кресло. Также вытянутое по периметру длинное окно, завешанное вязаными крючком шторами. — Мои внуки, когда приезжают летом, тут, любят спать, — пояснила она. — Сейчас, конечно, прохладно, но… — Евдокия извлекла из угла обогреватель. — Спи с этим, чтобы не простыть, мялок. Внезапно двери сеней дернулись, и в них ворвалась еще одна старушка. — Авдотья, к тебе, говорят, следователя поселили! — с отдышкой произнесла она. Её голос звучал встревоженно. — Я от старосты бягу! У нас еще один висяльник-то! Рязановых парень вчерася ночью повесился! Старушка, сначала не заметила Егорова, лишь потом, когда её взгляд упал на Вадима, сменила тон: — Ой, батюшки! — запечатала та. — Что творится-то в нашем Дымкино! Что творится-то! Нечисть да погань поганая ходють, людям жить спокойно не дають! Парней наших губять! Бабушка была маленькая, похожая на мышку. На ней был темно-синий платок, серенькое платьице, синий свитер, шерстяные носки и шлепки. — Надобно нам экстрасенсов вызывать. У деревню-то! — старушка злобилась и махала кулачком. — Там Лад Черноватый у шо, он эту погань вмиг приструнит, сам с чертями водится и нас от этой нечисти избавить! Затем она прослезилась и вытерла глаза завязкой платка. — Степанида! Сказала, что должно? — отрезала Авдотья. — Чаго отсебятину нести-то? Иди, иди отседва! И не бзди тут ерунду всякую! — А вы ко мне заходите, — елейным голосом игнорируя Авдотью, заговорила Степанида обращаясь к следователю. — Я и пирогами, и блинами вас угощу, и усё, что знаю, вам поведаю. Мой дом — вот тут, рядом, по соседству. Бабуля указала в сторону двери. — От этой зимой снега не допросишься, а ни то, что пирога! — кивнула та на соседку. Степанида, напоследок замахнувшись на Авдотью приподняв подбородок злобно проговорила: — У жаба старая! — и скрылась за дверью. Евдокия плюнула ей вслед.