Вечером, улучив минутку, когда в доме все затихли, Вадим бесшумно выскользнул за порог без объяснений и отправился за ответами на вопросы, которые давно не давали ему покоя. В душе теснились сомнения, но любопытство оказалось сильнее — он твёрдо решил выяснить всё до конца.

Он шёл проторённой тропой через весенний лес. Деревья, ещё не успевшие одеться в густую листву, отбрасывали длинные тени на влажную землю. Под ногами мягко пружинил прошлогодний мох, перемешанный с опавшими иголками и первыми робкими ростками трав. Воздух был пропитан терпким запахом талой воды и прелой листвы.

Тропа постепенно сужалась, ведя Вадима аккурат вдоль топкого болота. Кочки, поросшие бурым камышом и пучками жёсткой осоки, чередовались с зеркальными лужицами, в которых отражалось хмурое вечернее небо. Изредка раздавался всплеск — вероятно, лягушка прыгнула с кочки в воду. Над болотом висел лёгкий туман, а в воздухе порхали напоминая, что весна окончательно вступила в свои права. Вадим ступал осторожно, обходя особенно топкие места, и прислушивался к звукам леса: далёкому крику птицы, шороху ветвей.

Наконец, сквозь редеющие деревья показалась старая избушка. Вадим остановился на мгновение, огляделся по сторонам, затем тихонько приоткрыл покосившуюся дверь. Та протяжно скрипнула, нарушив лесную тишину, и он шагнул внутрь.

— Кикимора, ты тут? — негромко окликнул он, озираясь.

В ответ — лишь глухое молчание да едва уловимый шорох где-то под потолком.

Изба выглядела давно заброшенной. Покосившиеся стены были покрыты пятнами плесени и следами старых трещин. На полу валялись обрывки паутины, перемешанные с сухими листьями, занесёнными сквозь щели. В углу громоздилась груда ветхих корзин и каких-то тряпок, а на лавке у стены лежал толстый слой пыли, нарушенный лишь следами мелкого зверька. Крошечное окошко почти не пропускало света — его мутные стёкла заросли грязью и паутиной. В воздухе витал затхлый запах сырости, старого дерева и чего-то неуловимо толи сушеных трав, толи запаха отвара. Почерневшие от времени балки потолка местами просели, а с них свисали клочья высохшего мха.

Вадим вспомнил, как Авдотья выманивала кикимору, и, поколебавшись, достал из кармана пакет с тремя свежими бубликами. Их было пять, но два он съел сам перед выходом. Он положил их на край стола, слегка смахнув пыль рукавом, и замер в ожидании, вслушиваясь в тишину заброшенной избушки.

Из-за старого шкафа, покрытого слоем пыли и паутины, донеслось едва уловимое шуршание — будто мышь возится среди забытых вещей. Вадим вздрогнул и вгляделся в полумрак угла. В тени зашевелилось что-то живое.

Постепенно из сумрака проступили очертания маленького существа. Оно опиралось на шкаф крошечными лапками с тонкими, почти человеческими пальцами и смотрело на Вадима большими жёлтыми глазами с вертикальными зрачками, светящимися в полутьме, как два тусклых огонька.

Перед ним была миниатюрная старушка с копной зелёных волос, спутанных и вьющихся, словно болотный мох. Её кожа имела лёгкий сероватый оттенок, а движения были стремительными и юркими — точь-в-точь как у обезьянки. Она принюхалась, шумно втягивая воздух острым носиком, наклонила голову набок и уставилась на Вадима с нескрываемым любопытством.

— Чаво надо? — пропищала она тонким, скрипучим голоском, ловко перебираясь вдоль шкафа и ловко спрыгивая на пол.

Не дожидаясь ответа, она проворно вскарабкалась на лавку, а оттуда — на стол. Быстрым движением схватила пакет с бубликами, поднесла его к носу и тщательно обнюхала, шевеля ноздрями.

— У-у-у, пахнет как… — протянула она, разворачивая пакет с поразительной ловкостью. Достала один бублик, снова с наслаждением втянула аромат и довольно закивала: — Хороши! Очень даже хороши!

Затем, не теряя времени, откусила крошечный кусочек, задумчиво прожевала и зажмурилась от удовольствия.

— Вкусно! — воскликнула она, откусывая ещё раз.

Её жёлтые глаза заблестели, а на морщинистом личике появилась настороженность улыбка. Прижать бублик к себе, она еще раз посмотрела на Вадима, прямо в глаз.

— Чего тебе надо некромант?

Вадим шумно вздохнул, и в тишине заброшенной избы этот звук прозвучал особенно громко — будто сам воздух вздрогнул от его тревоги. Он выпрямился, глядя прямо в жёлтые глаза кикиморы, и произнёс твёрдо, но с дрожью в голосе:

— Скажи, ведь ты знала, что Смерть — моя невеста. Откуда ты это знала, если я никому не говорил?

Кикимора замерла на мгновение, затем её взгляд немного смягчился, а морщинистое личико озарилось хитроватой улыбкой. Она откусила ещё кусочек бублика, прожевала, смакуя, и только потом ответила скрипучим, но незлобным голосом:

— Тому несколько причин, некромант. Во-первых, от тебя смертью за версту таращит. Да такой, что звери чуют и прочь бегут. А люди рядом с тобой вздрагивают, сами не зная отчего.

Она она откусила еще кусочик и с безразличием произнесла:

— Во-вторых, на губах твоих метка её горит. Вижу я, глаза мои — не простые. Они оба мира видят: живой, и тот, что за гранью.

Вадим сглотнул, невольно коснувшись губ.

— Скажи, кикимора, что ты знаешь о Смерти? — спросил он, стараясь говорить ровно, но голос всё равно дрогнул.

Кикимора положила бублик на стол, задумчиво постучала по нему коготком, затем ловко, по-обезьяньи, на четырёх лапках перебралась к самому краю столешницы. Её жёлтые глаза не отрывались от лица Вадима, изучая его, словно она читала в нём что-то, недоступное другим.

— Неужто развенчаться хочешь? — спросила она удивлённо, чуть склонив голову набок. В её голосе прозвучало не осуждение, а скорее искреннее любопытство.

— Хочу, — серьёзно и твёрдо ответил Вадим, не отводя взгляда.

Кикимора замолчала. Несколько долгих мгновений она просто смотрела на него, будто взвешивая что-то в уме. Затем почесала нос и забегала на месте — сначала мелкими шажками, потом закружилась, бормоча себе под нос:

— Так-так-так, так-так-так… — её движения были порывистыми, почти ритуальными, а глаза на миг затуманились.

Вдруг она резко остановилась, замерла и подняла на Вадима взгляд — теперь в нём читалась не просто хитрость, а какая-то, вековая мудрость.

— Значит, в Порубежье путь держать будешь? — произнесла она тихо, но твёрдо.

— Да, — подтвердил Вадим утвердительно. Он больше не сомневался: старая кикимора знала куда больше, чем казалось на первый взгляд.

— Ну… скатертью… тогда… тебе дорога, — протянула кикимора, нарочито медленно и таинственно. Она отвернулась, откусила бублик и принялась жевать, не глядя на Вадима, давая понять, что разговор окончен.

— Подожди, кикимора, — Вадим сделал шаг к столу, голос его дрогнул от нетерпения. — Что ты знаешь о Смерти? Ведь ты же знаешь что-то, я вижу!

Кикимора замерла, медленно повернула голову и посмотрела на него. В её жёлтых глазах, обычно лукавых и насмешливых, вдруг промелькнуло что-то мистическое и глубокое — словно в них отразились века и миры. Вадим замер.

— О-о-о, некромант, — произнесла она почти шёпотом, и голос её зазвучал непривычно серьёзно, без прежней игривости. — Я знаю очень много. Больше, чем ты думаешь.

— Расскажи, прошу! — Вадим подался вперёд, едва не опрокинув стул. Он положил руку на край стола, словно пытаясь сократить расстояние между ними. — Чего хочешь — я всё принесу. Любой дар, любую услугу…

Кикимора прищурилась, изучая его лицо, затем хитро улыбнулась и вдруг протянула вперёд крошечную лапку:

— Ежели вернёшься жив, то забери меня отсюда. А то я одичаю тут одна, озлоблюсь. Договор? — она чуть покачала лапкой в воздухе, словно предлагая схватить её.

— Подожди, — Вадим нахмурился, пытаясь осмыслить сказанное. — А почему ты не пошла к Авдотье жить? Она к тебе хорошо относится.

— А я к ней — нет, — фыркнула кикимора, поджала губы и отвернулась, будто обиделась.

Вадим понял, что их связывает какая-то давняя ссора. В которой он совсем не хотел остаться крайним. Поэтому промолчал.

Она снова повернулась к Вадиму, глаза её сверкнули:

— Договор, некромант? — повторила она настойчиво.

Вадим выдохнул, провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями.

— Да я у Авдотьи живу, — пробормотал он.

Кикимора улыбнулась, и в этой улыбке было что-то хитрое, почти пророческое:

— Ежели вернёшься, то больше с ней жить не будешь. Примета есть: в новый дом кошку пускать… Договор, некромант?

Вадим сдвинул брови, пытаясь понять, шутит она или говорит всерьёз.

— Как не буду? А где ж я буду? — растерянно спросил он.

Кикимора сощурила глаза, склонила голову набок и произнесла медленно, почти торжественно:

— Договор, некромант? Али последний раз предлагаю.

Вадим замер на мгновение, ощущая, как в груди сжимается от предчувствия чего-то важного. Он посмотрел на протянутую лапку — маленькую, покрытую едва заметными чешуйками.

Он глубоко вдохнул и твёрдо произнёс:

— Договор.

И пожал маленькую холодную ручонку.

— Владения Тёмной Богородицы простираются на границе Яви и Нави — там, где мир живых встречается с миром мёртвых. В сумеречной полосе, где тени тянутся бесконечно, а воздух пронизан шёпотом ушедших душ, возвышался её чертог. Тёмная Богородица — не просто Смерть. Она — переход. Из лета в зиму, из тепла в холод, из жизни в вечную тишину. Она забирает души умерших и бережно провожала их в загробный мир, словно мать укладывает детей спать. Она дарит природе необходимый отдых: когда земля укрывается снежным одеялом, когда деревья замирают в безмолвии, когда реки сковывает лёд — это её дар миру. Без неё и её мужа не может быть равновесия.

— Погоди мужа? — прервал Вадим, нахмурившись.

Кикимора медленно подняла глаза, и в них отразилась мудрость, отягощённая веками.

— Бессмертный — его жизнь не подвластна времени. Хранит его её сила. Может жить он без воды и еды, без сна.

Она словно дала словам осесть в воздухе, и продолжила:

— Так же, как Тёмная Богородица Смерть поддерживает баланс с Великой Матерью Жизнью. Так и Бессмертный ведёт борьбу со Святоносным Созидателем поддерживая порядок и равновесие. И правят они вместе.

Кикимора наклонился ближе, голос его стал ещё тише, почти заговорщический:

— И потому выходит, что что-то случилось. Что-то, что может нарушить равновесие. Не может она одна без мужа своего Бессмертного. Его роль так же важна, как и её. Двух мужей она не держит. Её сила — в союзе с одним, в гармонии пары, в вечном танце противоположностей. Раз она обратилась к тебе — значит, нить этого танца порвалась.

Кикимора резко отпрыгнула назад, словно вспугнутая птица, и ловко ухватилась за край стола. Её жёлтые глаза на мгновение вспыхнули в полумраке, отражая отблески лунного света, пробивавшегося сквозь мутное оконное стекло.

— Ступай в Порубежье, — произнесла она, медленно отступая к тёмному углу избы. — Там найдёшь ты все ответы, что ищешь. — Голос её звучал серьёзно.

Она уже почти скрылась в тени, но вдруг остановилась, обернулась через плечо и добавила:

— Возможно, сам того не зная, ты призван к куда более важному делу, чем разорвать помолвку со Смертью.

Маленькая старушка оттолкнулась от стола, легко, почти невесомо перелетела по воздуху и шмыгнула в тёмный угол. На мгновение мелькнули её зелёные волосы, похожие на клочок болотного мха, — и она исчезла, словно растворилась в густой тени.

— Погоди, кикимора! — крикнул Вадим, бросаясь вперёд. Он протянул руку, пытаясь ухватить хоть край её потрёпанного платья, но пальцы сомкнулись лишь на холодном воздухе. Было уже поздно — она бесследно исчезла.

В тот же миг открылась дверь и резко подул ветер. Он ворвался в избу с неожиданной силой, взметнул пыль на полу, зашевелил пряди волос Вадима. И вместе с порывом ветра до него донеслись едва уловимые слова, будто произнесённые самим воздухом:

— Зима весной умирает…

Вадим замер, вслушиваясь. Он замотал головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение, и огляделся. Тишина. На столе остались бублики — один из них был заметно погрызен, с него осыпались крошки, словно напоминая, что всё произошедшее не было сном.

Он медленно подошёл к двери и вышел наружу. Холод тут же окутал его, пробрался под одежду, заставил вздрогнуть. На деревню уже опустилась ночь — чёрная, беззвёздная, с редкими огоньками в окнах дальних домов. Воздух был пронизан запахом сырости, а где-то вдалеке протяжно завыл волк.

Вадим глубоко вдохнул, поднял воротник и сделал первый шаг в темноту.