— И как же тебя, дурня, угораздило принять предложение самой Смерти? — хрипловато рассмеялась бабка Авдотья, покачивая головой и поправляя съехавший платок на голове.

Черный кот Вася, уютно устроившийся на широком подоконнике, не сводил с Вадима своих синих глаз — взгляд его казался пронзительным, почти осуждающим.

Вся компания собралась в тёплом доме Авдотьи — за крепким дубовым столом, возле которого уже много лет встречали праздники и делились новостями. За окном медленно таял последний снег, стекая мутными ручейками по стеклу, а в старинной печи трещал огонь, отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены. Ранняя весна робко стучалась в окна, но здесь, внутри, царили тепло и покой: пахло сушёными травами, свежеиспечённым хлебом и душистым чаем с малиной. На столе дымились чашки, рядом стояла тарелка с румяными пирожками, а на стене тихо тикали старинные часы — их мерный стук сливался с потрескиванием дров, создавая ощущение домашнего уюта и безопасности.

Новогодние праздники давно закончились, и Вадим всё никак не мог найти способ порвать с нежеланной невестой. Он перепробовал всё: целыми днями пропадал в библиотеках, листал древние фолианты с пожелтевшими страницами, искал в интернете любые упоминания о том, как расторгнуть мистический договор. Он изучал старинные обычаи, перечитывал легенды и даже пытался найти подсказки в фольклоре — но всё без толку. Каждая новая попытка заканчивалась разочарованием, а груз принятого обязательства давил всё сильнее.

Авдотье и Васе он ничего не рассказывал — тянул, до последнего не хотел их впутывать в эту тёмную историю. Стыдно было ему признать и объяснить, что он согласился на предложение, которое теперь грозило ему куда большими бедами, чем просто неудачный брак?

Авдотья и кот Вася не уставали хвалить Вадима, осыпая его комплиментами за столь удачное спасение девушки и поразительно быстрое освоение некромантии — искусства, которое у иных годами отнимает силы, кровь и годы жизни.

— Ну, молодец, молодец! — приговаривала Авдотья, покачивая головой и одобрительно похлопывая его по плечу. — Не каждый сможет так ловко с той стороной договориться. Да ещё и вернуть душу, что уже за порог шагнула…

Вася, важно восседая на краю стола и вылизывая лапу, кивал:

— Да, Вадим, признаю — я недооценивал тебя. Ты действовал чётко, почти как опытный практик. Удивительно, что без подготовки…

Вадим неловко пожимал плечами, стараясь не встречаться взглядом ни с бабкой, ни с котом. Он чувствовал, как внутри всё сжимается от напряжения — будто кто-то невидимый тянет за ниточки его памяти, пытаясь вытащить наружу то, что он сам не до конца понимал.

Авдотья, прищурив один глаз, внимательно наблюдала за ним. Её взгляд, острый и проницательный, будто прощупывал его насквозь.

— А ты, милок, не утаил ли чего? — мягко, но настойчиво спросила она. — Не просила ли Смерть какой платы за услугу?

Вадим покачал головой, стараясь говорить ровно и уверенно:

— Всё было как в тумане. Ничего конкретного.

Бабка помолчала, задумчиво постукивая пальцами по столешнице. В избе повисла тяжёлая тишина — только потрескивали дрова в печи да за окном шумел ветер, раскачивая старые деревья.

Было видно, что ведьма ему не верит. В её глазах читалось: «Ты что-то скрываешь, мальчик. Что-то важное». Но она не стала давить — по крайней мере, пока.

Авдотья была не из тех старух, что носятся следом, заглядывают в глаза и без конца расспрашивают о каждом шаге. Она глубоко уважала личное пространство. Свобода выбора… и тяжёлая ноша ответственности, которая после выбора могла на тебя обрушиться, — вот что она чтила превыше всего.

Авдотья уважала чужие секреты. Возможно, потому, что своих у неё было с избытком.

С внуками старая ведьма преображалась. На новогодние каникулы дочь привезла ребятишек — шумных, румяных, с горящими глазами, — и избушка Авдотьи наполнялась смехом, топотом маленьких ног и запахом имбирных пряников. Вадим, не раз заставал эти счастливые часы: видел, как светлеет лицо Авдотьи, как она шутит, возится с ребятами, рассказывает им старинные сказки — и становится вдруг совсем молодой.

Дочь Авдотьи была похожа на мать: те же светлые волосы, лёгкий курносый носик, та же внутренняя стать. У неё были тёмно-карие, почти шоколадного цвета глаза, глубокие и живые, и ростом она пошла, вероятно, в отца — высокая, с горделивой осанкой, словно модель с обложки журнала. В её движениях читалась уверенность, а в улыбке — тепло, унаследованное от матери.

Дети — двойняшки Саша и Маша — полностью оправдывали свой возраст: им было по десять лет, и в них бурлила неуёмная энергия. Шаловливые и чуть-чуть хулиганистые, как и положено детям в этом возрасте, они наполняли дом движением и смехом. Даже имена им дали созвучные — Саша и Маша, — будто подчёркивая их неразрывную связь.

Оба ребёнка были удивительно похожи друг на друга. У них были тёмно-русые волосы одинаковой длины — и мальчик, и девочка носили их до плеч, слегка растрёпанные, с выбивающимися прядями. Тёмно-карие глаза блестели озорством, а на щеках то и дело появлялись ямочки, когда они улыбались. В их движениях читалась одна и та же живость, один и тот же задор — будто они были двумя сторонами одной монеты.

Дети были без ума от кота Васи. Они то и дело пытались его погладить, потискать, усадить на колени или вовлечь в какую-нибудь игру. Но Вася, важный и сдержанный, не разделял их восторга. Он с достоинством уклонялся от объятий, ловко уворачивался от детских рук и предпочитал держаться в стороне — на самом высоком стуле или на подоконнике, откуда свысока наблюдал за их проделками.

С приездом двойняшек дом Авдотьи наполнился шумом и радостью. По утрам слышался топот маленьких ног, звонкие голоса спорили, кто будет разливать чай, а в коридоре то и дело возникали завалы из игрушек, рюкзаков и разноцветных шарфов. Вадим быстро с ними подружился: сначала осторожно, а потом всё с большим удовольствием. До окончания каникул они почти не расставались — вместе гуляли по лесу, играли в снежки, пекли печенье (которое чаще сгорало, чем получалось), а вечерами сидели у печи и слушали сказки Авдотьи.

Однажды Саша и Маша, горя от любопытства, напросились пойти с Вадимом в больницу — навестить девушку по имени Оксана. Того самого человека, ради спасения жизни которой Вадим невольно обрёл невесту.

— А она красивая? — шептала Маша, пока они шли по заснеженной тропинке.

— А ты её спас? Прямо как в сказке? — подхватывал Саша, подпрыгивая рядом.

Вадим улыбался, кивал и отвечал на сотню вопросов, а дети слушали, широко раскрыв глаза, и верили в чудо — так, как умеют только дети.

Некромант, часто вспоминал тот день, когда произошло чудесное спасение девушки.

Карачун, возвышаясь над заснеженным кладбищем, медленно отстегнул тяжёлую пуговицу на своей меховой шубе. Морозный воздух вокруг него мерцал, словно сотканный из миллионов крошечных льдинок, а дыхание превращалось в серебристые клубы пара. Из внутреннего кармана он достал нечто тонкое и хрупкое — маленькую прозрачную ледяную палочку, переливающуюся в свете луны всеми оттенками голубого и бирюзового.

Вадим пригляделся и понял: это свисток. Тонкий, почти невесомый, он казался выточенным из самого чистого горного хрусталя, но Вадим чувствовал — в нём таится древняя, морозная сила. Поверхность свистка мерцала, будто внутри играли ледяные огоньки, а на гранях виднелись едва заметные руны, похожие на узоры инея на зимнем окне.

— За её спасение, — произнёс Карачун низким, гулким голосом, который эхом отозвался где-то в глубине леса, — ты можешь вызвать меня всего один раз. Используй этот дар мудро.

Он протянул артефакт Вадиму. Когда тот взял его в руки, по пальцам пробежала острая, колючая прохлада — не неприятная, но напоминающая о том, с какой могущественной сущностью он имеет дело. Свисток оказался неожиданно тяжёлым для своих размеров, словно вмещал в себя вес целого зимнего царства.

Не дожидаясь ответа, повелитель морозов сделал шаг назад. Вокруг него закружились снежные вихри, поднимаясь всё выше и выше, пока не образовали сверкающую метель. Волки из его свиты, до этого молча стоявшие в тени елей, низко склонили головы в прощальном жесте, а затем тоже растворились в буране.

Через мгновение метель начала рассеиваться, унося с собой и Карачуна, и его спутников. Лишь на снегу остались едва заметные следы волчьих лап да лёгкий морозный след его присутствия. В воздухе ещё витала ледяная магия, но сам повелитель зимы исчез, словно никогда и не появлялся.

Спасенную девушку. Они с бабкой осторожно перенесли в машину и как можно быстрее повезли в районную больницу.

Девушка, которую им чудом удалось вернуть к жизни, всё ещё была бледна, дыхание едва угадывалось, но сердце билось — ровно и уверенно.

В приёмном покое Авдотья твёрдо, без лишних эмоций, объяснила: нашли девушку в лесу, в старых санях, почти замёрзшую. Что, в принципе, было чистой правдой — лишь без подробностей о том, как именно её «оживили». Врачи тут же забрали Оксану на обследование, а Вадим с бабкой остались в холодном коридоре, ожидая новостей.

Позже, используя старые связи в правоохранительных органах, Вадим выяснил подробности той давней трагедии. По документам, тело девушки при аварии действительно не нашли — только следы крови на снегу и множество волчьих следов вокруг, будто там хорошо поорудовала целая стая. Решив, что хищники утащили тело, и девушку сочли погибшей, пропавшей без вести. В итоге сколотили пустую могилу и провели фиктивные похороны — так бывает, когда нет ни тела, ни надежды.

Теперь Оксана лежала в палате интенсивной терапии, в глубокой коме. Она не приходила в себя ни на мгновение, словно застряла где-то между мирами. Вадим навещал её часто, подолгу сидел у кровати, вглядывался в бледное лицо и надеялся — на то, что девушка откроет глаза.

Именно здесь, в больничных стенах, он познакомился с матерью Оксаны — Тамарой Васильевной. Это была невысокая, хрупкая женщина лет пятидесяти с седыми прядями в тёмных волосах и глазами, полными бесконечной усталости. Но в этой усталости жила и сила — та, что заставляет человека держаться, когда, казалось бы, держаться уже не за что.

Тамара Васильевна почти не покидала больницу. Она аккуратно расправляла одеяло на кровати дочери, протирала влажной салфеткой её лоб, тихо разговаривала с ней, будто та могла услышать, и неустанно молилась о её выздоровлении. В её движениях читалась привычка к заботе, а в голосе — отчаянная надежда. Иногда она предлагала Вадиму чай из термоса, спрашивала, как он узнал про Оксану, но сама почти ничего не рассказывала. Лишь однажды, глядя в окно на падающий снег, прошептала:

— Я всегда знала, что она жива. Всегда.

Вадим молча кивнул, чувствуя, как в груди что-то сжимается.

Вероятно, Вадим так и не решился бы говорить с Авдотьей о своей невесте — уж слишком тёмной и пугающей казалась эта история. Но в последнее время с ним стали происходить странные вещи, которые уже нельзя было игнорировать. Тело словно постепенно отдалялось от него: то рука на мгновение онемеет, то в груди возникнет леденящая пустота, будто внутри поселился крошечный осколок вечной мерзлоты.

— А, я-то думаю, чего он такой покладистый ходит, — прищурилась бабка Авдотья, помешивая что-то в ковше рядом с печью. Аромат сушёных трав наполнял избу, но Вадим его почти не чувствовал. — Ну и чаго с той приключилось, раз так долго молчал, а сейчас решил заговорить?!

Вадим помолчал, подбирая слова. В горле пересохло.

— Я стал чувствительность терять, — наконец произнёс он тихо.

— Ендо как? — Авдотья замерла, ложка повисла в воздухе.

— Вкус еды перестал чувствовать. И холод… Раньше я зяб, если дверь нараспашку, а теперь будто и не замечаю. И еще… конвертор сломался и всю ночь не работал, а я и не почувствовал. Хотя на веранде спать без обогрева — смерть… Ой… — запнулся, он, упомянув невесту в суе.

В углу, на лавке, приподнял голову кот Вася. Его васильковые глаза светились, как два маленьких фонаря.

— М-да, Вадимка… — протянул молодой чёрт в кошачьем облике, задумчиво потирая лапой ухо. Его усы нервно подрагивали. — Мы-то про Смерть ни слухом, ни ухом. Чем помочь — я и не знаю… — Он тяжело вздохнул, и даже пушистый хвост безвольно опустился на пол.

Вадим без сил плюхнулся в старое кожаное кресло у печи. Оно скрипнуло под его весом, словно сочувствуя хозяину. Он откинулся на спинку, провёл рукой по лицу — в позе читались и грусть, и отчаяние, и какая-то усталая беспомощность.

Бабка Авдотья, не переставая помешивать свой отвар в медном ковшике, покосилась на него из-под густых бровей.

— В книге-то, чаво есть? — спросила она, постукивая деревянной ложкой по краю посуды, чтобы стряхнуть капли. Движения её были размеренными, привычными — столько раз она варила свои зелья, что всё делалось почти машинально.

Она аккуратно взяла льняное полотенце, подхватила ковшик за ручку и бережно перенесла отвар на деревянную подставку на столе. Воздух наполнился пряным ароматом трав — мяты, зверобоя и чего-то ещё, терпкого.

— Есть… — глухо отозвался Вадим, — но я не понял, что это значит.

— Ну, читай нам, — твёрдо сказала Авдотья, разливая отвар по чашкам. — Может, вместе-то и разберёмся. Ум хорошо, а два — лучше. А уж три — и подавно, — она бросила взгляд на кота, который тут же приосанился, выпрямил спину и сделал вид, что всё это время глубоко размышлял над решением проблемы.

Вадим молча кивнул, поднялся, подошёл к столу, где лежала старинная книга в потрёпанном кожаном переплёте с потускневшими серебряными узорами и закрытым глазом. Который как признал в нем хозяина больше не открывался. Он осторожно открыл её — страницы были желтоватыми, с неровными краями, некоторые места покрывали странные символы, похожие на руны.

Перелистнув на нужную страницу, он начал читать вслух. Голос его звучал тихо, но отчётливо:

Невеста без свадьбы, царица без трона,

Темная Богородица — взором безмолвным

Избранника вдаль уведет за собой.

Венчала — не кольцами, сроком земным,

Но можно развенчаться — путём не простым:

Как весна побеждает зиму во мгле,

Так и жизнь торжествует в доброй земле.

Вдоль речки Смородины, путь твой лежит

Туда, где царство иное стоит.

Там, где калинов мост над водой возведён,

Где мир один с другим переплетён.

Спроси у ветров, спроси у теней —

И снимешь венец ты судьбы со своей.

Найдешь все ответы, отправясь туда,

Туда…

…не зная куда…

Авдотья тяжело вздохнула, опустила ложку в ковшик и раздражённо провела рукой по седым прядям, выбившимся из-под платка.

— От едрит, эти книги по некромантии… Никогда не любила, — проворчала она хмурясь. — Всё в стихах! Нет бы прозу писать, по-человечески, чтоб сразу ясно было… Ну хоть развенчаться, выходит, можно.

— Да, но нужно отправиться туда — не знаю куда! — вздохнул Вадим, нервно постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

— Это значит — за пределы обычного мира, — важно пояснил кот Вася, выпрямляясь и задрав нос. Его хвост медленно покачивался из стороны в сторону, словно маятник старинных часов. — Река Смородина отделяет мир живых и мёртвых. А Калинов мост соединяет их — то есть ведёт прямо на границу Яви и Нави. Там, где тени не отбрасывают теней, а ветер говорит на забытых языках.

— Спасибо, Вася, — язвительно отозвался Вадим, всплеснув руками. — Понятнее не стало. Это где вообще? Есть карта? «За пределы обыденного» — это куда?! В лес? На север? Под землю?

Все замолчали, задумались. Аромат зверобоя и душицы наполнил избу, смешиваясь с запахом старого дерева и печного тепла. Авдотья взяла ковш, для того, чтобы его помыть…

Как вдруг, дверь резко распахнулась — петли протяжно скрипнули. На пороге стояла девушка.

Она была прекрасна, словно первая весна: белоснежные волосы струились по плечам, переливаясь в свете солнца, будто покрытые инеем ветви берёзы. Светло-голубые глаза сияли, как два озера в ясный холодный день, а кожа казалась такой нежной и прозрачной, что под ней едва заметно просвечивали тонкие голубые жилки. Серое пальто, на распашку, под ним платье из ткани, напоминающей туман, окутывало фигуру, колыхаясь даже без ветра. От неё веяло прохладной свежестью пробуждающейся природы — запахом талого снега, первых подснежников и едва уловимым ароматом той самой молодой весны.

— Я знаю! Знаю, где это! — твёрдо произнесла она, и голос её прозвучал, как звон хрустальных колокольчиков.

От неожиданности у Авдотьи выскользнула из рук ковшик — но, он покатилась по полу, создавая шум. Старуха выдохнула с облегчением, и пробормотала себе под нос:

— Хорошо хоть пустая была, а то обожглась бы…

Вадим и кот Вася разом повернулись. В избе повисла напряжённая тишина. Её нарушало лишь стук часов, сухое потрескивание дров в печи да прерывистый звон ковша, который ещё содрогался в последних конвульсиях, будто сопротивляясь неизбежной остановке, прежде чем застыть окончательно.