Три месяца спустя.

Я стояла у окна в гостиной дома Лефортов и смотрела, как в саду зацвели ранние розы. Сзади раздался звонкий и чистый смех.

— Ты снова жульничаешь, Фили! — крикнула Сесиль, сестра Феликса, швыряя в него подушку.

— Это не жульничество, а стратегия, глупенькая, — парировал он, ловко уклоняясь и отправляя подушку обратно.

Они дрались, как дети — легко и весело. Без той пустоты в глазах, которую я увидела в первый раз, когда мы приехали с зельем.

Мадам Дюпуа сидела в кресле с чашкой чая и делала вид, что читает газету, но я видела, как она украдкой улыбается, глядя на них.

— Не разнесите дом, — строго сказала она.

— Не разнесем, — ответили хором Феликс и Сесиль, не прекращая битву.

Я подумала о том дне в лаборатории, о стене, о рецепте столетней давности, о слезе, которая скатилась сама собой, об Эви, который не пускал их без меня. И о том, как мы боялись надеяться.

— Эй, — Феликс подошел сзади и обнял меня за плечи. — О чем задумалась?

— О том, что предрассудки не победили, — ответила я.

— Еще как победили бы, — усмехнулся он, — если бы не одна упрямая провидица.

Он чмокнул меня в макушку и вернулся к сестре, которая уже целилась новой подушкой.

Я посмотрела на небо — облака плыли медленно и беззаботно, как и в тот день. Только теперь я не была скована страхами. Я была в доме, где живет надежда.

А где-то далеко, в стенах Академии, Эви мерцал золотым, довольно переливался и, наверное, ждал нашего возвращения.

Конец.