Я понял, что попал, в тот момент, когда мальчик по имени Степан обнял меня за ногу, а я вместо нормальной взрослой неловкости почувствовал что-то совсем другое.

Не умиление даже. Хуже.

Тепло.

Настоящее, быстрое, как удар под дых, тепло, к которому я оказался совершенно не готов. Дети вообще опасны именно этим: они влезают в защитные конструкции без стука, без уважения к архитектуре личности и без малейшего интереса к тому, сколько стоила твоя эмоциональная броня.

Когда они уехали, дом стал казаться пустее, чем обычно.

Это было нелепо. Они пробыли здесь всего пару часов. Несколько чашек чая. Один инспекционный динозавр. Один угрюмый подросток, явно считающий меня социально сомнительным объектом. Одна женщина, от которой пахло холодным воздухом, хлебом и напряжением. И всё. Но после их отъезда в гостиной вдруг стало слишком тихо.

Я прошёлся по дому, сам не понимая зачем. По лестнице. Через гостиную. На кухню. Снова наверх. В комнате Степана на кровати осталась коробка от сока, которую Марина Сергеевна, конечно, уберёт. В комнате Захара одна книга стояла чуть иначе, чем я её ставил. Он всё-таки брал её в руки. Уже результат.

Я остановился посреди коридора и мысленно сообщил себе, что это абсурд. Сделка ещё даже не заключена, а я уже хожу по дому так, будто примеряю чужую жизнь.

Телефон завибрировал.

Екатерина.

— Да, — сказал я.

— Ну? — спросила сестра без приветствия. — Ты звучишь как человек, который либо купил остров, либо получил по голове чувствами.

— Второе маловероятно.

— То есть всё-таки первое?

Я усмехнулся и пошёл в кабинет.

— Она приезжала сегодня.

— О-о-о. И?

— С детьми.

— Ещё лучше. Ну и?

Я сел в кресло и посмотрел на стол, где лежал контракт. Толстая папка. Юридически безупречная конструкция. Самая безопасная форма потенциальной катастрофы.

— Младший сын считает меня “нормальным”, потому что так решил динозавр, — сказал я.

На том конце повисла пауза. Потом Катя расхохоталась.

— Господи, Витя. Я уже люблю эту семью.

— Рано.

— Для тебя всегда всё рано. Это не аргумент. А она?

Вот тут я замолчал.

Потому что сказать “она красивая” было бы неправильно. Слишком примитивно. Слишком мало. Агата не была женщиной-картинкой. Она была женщиной-присутствием. Вошла — и пространство перестроилось. В комнате с ней становилось больше жизни, больше воздуха, больше риска сказать что-то не то и получить в ответ точную, едкую фразу, после которой хочется одновременно спорить и улыбаться.

— Она осторожная, — сказал я наконец. — И очень уставшая.

Катя сразу перестала смеяться.

— Это опасное сочетание.

— Я знаю.

— Для кого?

Я посмотрел в окно.

— Для всех.

Сестра помолчала.

— Ты её уже жалеешь? — спросила она неожиданно мягко.

— Нет, — ответил я слишком быстро. — Я уважаю её.

— Это, между прочим, ещё хуже.

Я не стал спорить.

Потому что она, как обычно, была слишком близка к правде.

Вечером отец всё-таки добился своего и перезвонил ещё раз. На этот раз не с приказом, а с предложением, которое в его исполнении всегда звучало почти как угроза.

— Завтра ужин в ресторане, — сказал он. — Ты придёшь.

— Нет.

— Придёшь. И приводи свою… ситуацию.

Я закрыл глаза.

— Не называй её так.

Пауза.

Хорошо. Значит, попал ещё глубже, чем думал.

— Значит, не просто “ситуация”, — сухо заметил отец. — Интересно.

— Тебе вредно интересоваться моей жизнью. У тебя на неё аллергия.

— У меня аллергия на слабость. А жизнь твою я, к сожалению, обязан учитывать, раз ты связал её с компанией.

Я встал и подошёл к окну. За стеклом темнели сосны. Чёрные, ровные, равнодушные.

— Ужин где?

Он назвал ресторан. Один из тех, где всё слишком дорого, официанты двигаются как дипломаты, а воздух пропитан чужими сделками и дорогими винами.

— Во сколько?

— Восемь.

— Хорошо.

— И ещё, Виктор.

— Что?

— Если ты решил привезти женщину ради спектакля, не трать моё время.

Я усмехнулся без всякого веселья.

— Ты, как всегда, очарователен.

— А ты, как всегда, надеешься обойти систему. Посмотрим.

Он отключился.

Я стоял, глядя в темноту, и думал о том, что завтрашний ужин — плохая идея. Но полезная. Если Агата согласится, ей рано или поздно всё равно придётся встретиться с отцом. Лучше раньше, пока у неё ещё есть возможность оценить масштаб семейного безумия и передумать до подписания.

Оставался один нюанс.

Убедить саму Агату.

Я позвонил ей только через час. Не сразу. Дал себе время придумать нейтральную формулировку и не звучать как человек, который зачем-то уже начал учитывать её присутствие в собственном расписании.

Она ответила после второго гудка.

— Да?

Усталый голос. Фоном — что-то детское, кажется мультик, и далёкое “мама, он съел колесо!” Я даже не стал спрашивать, кто именно и какое колесо. С некоторыми семьями лучше не уточнять детали, если хочешь сохранить психику.

— Это Виктор.

— Я догадалась. Вы вообще удивительно редко звучите как продавец пылесосов.

— Спасибо. Постараюсь соответствовать.

Она хмыкнула. Уже хорошо.

— Что случилось?

— Завтра ужин с моим отцом. Он хочет познакомиться.

На том конце воцарилось молчание.

Потом Агата сказала тоном человека, которому только что предложили нырнуть в прорубь с ноутбуком:

— Нет.

— Я понимаю.

— Нет, вы не понимаете. Я не поеду на семейный ужин к вашему отцу. Я ещё даже не согласилась. И вообще, нормальные люди не знакомят потенциальную фиктивную жену с родственниками на второй день.

— Мой отец редко даёт шанс быть нормальными людьми.

— Очень успокаивает.

Я опёрся плечом о подоконник.

— Агата, вам всё равно нужно увидеть, с чем мы имеем дело. Это часть конструкции. Он не просто отец. Он человек, который будет проверять. Давить. Смотреть, насколько всё убедительно.

— Какое счастье. Я мечтала провести вечер в компании пожилого деспота.

— Не пожилого. Просто деспота.

Она засмеялась — коротко, зло и устало.

— Вы сейчас пытаетесь продать мне ужин с вашим отцом как полезное развлечение?

— Нет. Как необходимое зло.

— У меня и своих зол хватает.

Я дал паузе повисеть.

— Вы можете отказаться. Но если соглашаетесь на договор, лучше пройти через это сразу.

Молчание стало длиннее.

Потом она спросила уже совсем другим голосом — собранным, деловым:

— Что он знает?

— Что я нашёл женщину, с которой рассматриваю брак.

— И всё?

— Для начала — да.

— А дети?

— Он увидит детей.

— Это обязательно?

— Желательно.

— Господи, — тихо сказала она. — Вы правда живёте в мире, где такие слова произносятся всерьёз.

— Обычно да. Но не всегда с удовольствием.

В трубке опять что-то грохнуло, и Степан где-то очень близко закричал:

— Мама! Кеша напал на машинку!

— Он защищался! — донёсся возмущённый голос Захара.

Я прикрыл глаза.

И, к собственному раздражению, улыбнулся.

— Простите, — сказала Агата. — У меня дома, как видите, полноценная судебная система.

— Я уже начинаю подозревать, что у вас дома интереснее, чем у меня на совете директоров.

— Это потому, что у нас хотя бы есть динозавр.

— Аргумент.

Она выдохнула в трубку. Я почти видел, как она проводит ладонью по лицу.

— Хорошо, — сказала наконец. — Мы приедем.

— Спасибо.

— Не благодарите раньше времени. Если ваш отец скажет мне что-нибудь особенно мерзкое, я могу уронить в его суп моральное превосходство.

— Это даже улучшит ужин.

Она фыркнула.

— Во сколько?

Я назвал время.

— И, Агата…

— Что?

— Не волнуйтесь.

Она помолчала секунду.

— Я не волнуюсь. Я мысленно выбираю, каким предметом интерьера можно убить особенно неприятного человека.

— Тогда всё в порядке. Вы готовы.

После разговора я долго смотрел на погасший экран телефона и думал о том, что в нормальной жизни подобные фразы должны были бы меня настораживать. Но почему-то не настораживали.

На следующий вечер ресторан сиял так, как умеют сиять места, где дорого даже дышать. Приглушённый свет, полированный мрамор, официанты с выражением лиц “мы видели все типы богатых людей и всё ещё не впечатлены”. Я пришёл заранее. По привычке. И потому, что хотел встретить их до отца.

Он, конечно, уже был там.

Сидел за столом в отдельном зале, с бокалом воды и лицом человека, который считает ожидание личным оскорблением. Высокий, седой, тяжёлый в своей харизме, как старый дуб, который мог бы быть благородным, если бы не был так уверен, что все вокруг — молодая поросль, обязанная расти в нужную сторону.

— Ты один, — сказал он вместо приветствия.

— Пока да.

— Уже плохо.

— Для кого?

Он не ответил. И это, в общем, тоже было ответом.

Я сел напротив и заказал воду. Разговор не клеился. Точнее, он и не должен был клеиться. Отец никогда не любил прелюдий. Он любил сразу вгрызаться в суть, как будто жизнь — это яблоко, а люди обязаны быть либо полезными, либо съедобными.

— Она знает условия? — спросил он.

— Да.

— И всё равно идёт?

— Да.

Его бровь чуть дрогнула.

— Значит, не дура.

— Я тоже на это надеюсь.

— Тогда почему у тебя лицо, будто ты идёшь не на ужин, а на минное поле?

Я посмотрел на него.

— Потому что в каком-то смысле так и есть.

Он коротко усмехнулся.

И именно в этот момент я увидел, как к залу подходят Агата и дети.

Она вошла первой. В тёмно-синем платье и светлом пальто. Волосы убраны, лицо почти без макияжа, но глаза — внимательные, собранные, слишком живые для всей этой идеально дорогой обстановки. Рядом шёл Захар в чёрной рубашке с таким выражением лица, будто его везут не в ресторан, а в логово врага. Степан, напротив, озирался с искренним восторгом человека, готового подружиться с любым интерьером, если в нём принесут десерт.

И я вдруг слишком ясно понял, что они здесь не смотрятся чужими.

Наоборот.

Они выглядели так, будто внесли в этот вылизанный, дорогой зал что-то настоящее.

Отец тоже их увидел. И я заметил тот самый редкий взгляд, который у него появлялся, когда что-то действительно выбивалось из заранее составленного им сценария.

Я поднялся.

— Добрый вечер, — сказал Агате.

— Пока неясно, — ответила она тихо.

И, несмотря на ситуацию, мне захотелось рассмеяться.

Степан, увидев меня, тут же потянул руки:

— Виктор! Тут люстры как во дворце!

— Это ещё не дворец, — сказал я.

— А если бы был дворец, ты бы был король?

— Нет, — мрачно вставил Захар. — Максимум генеральный директор королевства.

Отец, к моему изумлению, хмыкнул.

Мы подошли к столу.

— Андрей Викторович, — сказал я. — Это Агата.

Отец встал. Посмотрел на неё внимательно, без улыбки.

— Наконец-то, — произнёс он. — А то я уже решил, что мой сын выбрал себе воображаемую невесту.

Прекрасное начало. Просто образцовое.

Агата даже не моргнула.

— Если бы я была воображаемой, — сказала она спокойно, — на такой ужин точно не пришла бы.

Вот тут я понял, что, возможно, вечер будет не только тяжёлым, но и местами восхитительным.

Отец тоже это понял.

И, к своему собственному раздражению, явно оценил.

Мы сели. Степан немедленно занялся хлебной корзиной как человек, у которого серьёзные переговоры с булочками. Захар сел рядом с матерью и оглядел зал так, будто фиксировал пути эвакуации. Разумный мальчик.

Первые несколько минут держались на вежливости и поданных блюдах. Потом отец сделал то, что умел лучше всего: врезал в центр разговора вопрос, от которого приличные люди морщатся, а он — нет.

— И сколько мой сын вам платит? — спросил он Агату.

Я отложил вилку.

— Отец.

Но Агата подняла руку, даже не глядя на меня. Жестом человека, который умеет разбираться с проблемами сам.

Потом она посмотрела на Андрея Викторовича и ответила таким ровным голосом, что даже у меня по спине пробежало уважение:

— Достаточно, чтобы терпеть таких, как вы.

Повисла тишина.

Степан, к счастью, был занят хлебом. Захар замер, не дыша. Я уже приготовился к взрыву.

Но отец вдруг… рассмеялся.

Громко. Искренне. С тем редким удовольствием, которое испытывает человек, встретивший достойного противника.

— Виктор, — сказал он, отсмеявшись, — она мне нравится.

— Это не взаимно, — отозвалась Агата.

Я закрыл глаза на секунду.

Господи, ну конечно.

И именно в этот момент официант осторожно открыл дверь в зал, а за ним в помещение вплыла Вера Павловна.

Я не сразу понял, что она делает здесь.

Потом вспомнил: ресторан принадлежал знакомому её покойного мужа. Разумеется. Мир слишком тесен для нормальной личной жизни.

Она увидела нас.

Замерла.

Потом её лицо изменилось — сначала недоумение, потом холодный ужас, потом ярость.

— Агата, — произнесла она так, будто само имя было оскорблением. — Что это?

Степан прижался ко мне боком. Совсем чуть-чуть. Машинально.

Я почувствовал это движение слишком остро.

Агата медленно поднялась.

— Добрый вечер, Вера Павловна.

— Не смей мне “добрый вечер”! — отрезала та. — Ты опозорила память моего сына, выйдя… за это?

Последнее слово она почти выплюнула, глядя на меня.

Я встал тоже.

— Следите за тоном, — сказал я спокойно.

Она перевела взгляд на меня и прищурилась.

— А вы кто такой, чтобы…

— Я муж Агаты, — сказал я. — И если вы ещё раз позволите себе говорить с ней или с детьми в таком тоне, этот вечер закончится для вас очень неприятно.

В зале стало так тихо, что было слышно, как Степан мнёт салфетку.

Вера Павловна побледнела.

— Эти дети не ваши.

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Ошибаетесь. Теперь — мои. Поэтому оставьте их в покое.

Я не планировал произносить это именно так.

Но когда сказал, понял, что не жалею.

Совсем.