На следующее утро я проснулась с ощущением, будто меня всю ночь били подушкой, набитой тревогой.

За окном было серо, в голове — тоже. Я лежала несколько секунд, глядя в потолок, и пыталась вспомнить, какой именно момент моей жизни привёл меня к тому, что сегодня я еду с двумя детьми и динозавром-инвалидом смотреть дом мужчины, предложившего мне фиктивный брак. Ответ, как обычно, был длинный, неприятный и начинался где-то в районе моего знакомства с Борисом.

На кухне было холодно. Я включила чайник, достала кашу, молоко и тот уровень материнского героизма, который позволяет в восемь утра звучать почти доброжелательно.

— Подъём, — сказала я, заходя в комнату. — Всем живым существам, включая тех, кто считает себя динозавром.

Степан сел мгновенно, как маленький солдатик, и первым делом схватил Кешу.

— Он готов, — сообщил он.

— К чему именно?

— К переезду.

Я замерла с детской футболкой в руках.

— Кто сказал, что мы переезжаем?

Он посмотрел на меня с той страшной уверенностью, которая есть только у детей и людей, верящих в астрологию.

— Ты.

— Когда?

— Вчера у тебя было лицо “мы куда-то поедем”.

Гениально. Мой младший сын, видимо, окончил секретный курс по чтению микромимики и теперь использовал знания во зло.

Захар проснулся хуже. Точнее, не проснулся — поднялся, сохранив на лице выражение человека, которого вытащили из сна в мир, не заслуживающий его присутствия.

— Доброе утро, — сказала я осторожно.

— Сомнительно, — буркнул он.

— Это всё-таки “доброе утро”, а не философский диспут.

— Тогда я воздержусь от комментариев.

Он сел за стол и с видом мученика уставился в тарелку с кашей.

— Я не голоден.

— Ты будешь голоден через час и зол через двадцать минут.

— Я уже зол.

— Вижу. Поешь.

Степан, напротив, лопал кашу так, будто собирался на Олимпиаду по выживанию. В перерывах он кормил с ложки Кешу, и мне не хватило ни сил, ни душевного ресурса выяснять, зачем пластмассовому динозавру овсянка.

Захар молчал ровно до того момента, пока я не сказала:

— После завтрака мы едем смотреть один дом.

Ложка в его руке звякнула о тарелку.

— Какой дом?

— Дом того человека.

— Того самого? — спросил он резко.

— Да.

— Ты издеваешься?

— Нет.

— Мам, ты вообще себя слышишь?

Я поставила кружку на стол и посмотрела на него так спокойно, как только могла. То есть примерно как человек, который очень хочет лечь лицом в муку и не вставать до весны.

— Да, слышу. И тебя тоже. Но если я хочу принять решение, мне нужно видеть, что он предлагает. Не на бумаге. Вживую.

— А мне нужно видеть психиатра, но я же не еду.

— Захар.

— Что “Захар”? Это ненормально.

— Я знаю.

— Тогда почему мы едем?

— Потому что ненормально ещё и то, что нас могут оставить без жилья, — сказала я уже жёстче. — Потому что суд — это не школьная драка, где можно победить одним видом. Потому что я обязана рассмотреть все варианты, даже если они мне не нравятся.

Он отвёл взгляд. Не потому что согласился — просто потому что услышал знакомую взрослую интонацию: дальше спорить можно, но бесполезно.

Степан поднял голову.

— А там будет еда?

Мы с Захаром одновременно посмотрели на него.

— У тебя в жизни очень верные приоритеты, — мрачно сказал старший.

— Конечно, — согласился Степан. — Если там нет еды, зачем вообще ехать?

Я рассмеялась — коротко, почти против воли. Захар тоже дрогнул лицом, хотя тут же сделал вид, что это был спазм презрения к миру.

Сборы прошли в стиле “мелкая семейная катастрофа, но уже привычно”. Степан не хотел надевать синий свитер, потому что “он делает его грустным”. Захар, наоборот, хотел надеть чёрное всё, как маленький рок-менеджер, ушедший в подполье. Я трижды проверила, взяла ли документы, влажные салфетки, воду, запасную футболку для младшего, зарядку, печенье, таблетку от головы и остатки разума. Кеша, разумеется, ехал с нами. Как независимый инспектор.

Когда мы вышли из дома, дождя не было, но воздух был таким сырым, будто город всю ночь плакал в подушку. Дорога заняла почти час. Я вела машину и чувствовала, как напряжение сидит у меня между лопаток, как слишком туго завязанный узел.

Степан сначала болтал без остановки — о том, что Кеша в новом доме будет спать на отдельной подушке, что динозавры не любят брокколи и что, если у дяди Виктора есть бассейн, туда нельзя пускать игрушки с наклейками, “потому что они размокают и потом врут”. Что именно начинают врать размокшие наклейки, он не уточнил. Возможно, у динозавров свои секреты.

Захар молчал почти всю дорогу. Сидел в наушниках, глядя в окно, и только иногда косился на меня так, будто пытался понять, когда именно его мать окончательно вступила на территорию сомнительных решений.

Адрес привёл нас в закрытый посёлок за городом. Охрана на въезде посмотрела в список, связалась с домом и вежливо пропустила. Я ехала по тихой улице между аккуратными домами, соснами и идеально чистыми заборами и чувствовала себя человеком, случайно заехавшим не в тот уровень игры. Всё вокруг было слишком ровным, дорогим и уверенным в своей стабильности.

— Здесь живут богачи? — спросил Степан с заднего сиденья.

— Да, — сказал Захар сухо. — И, возможно, их декоративные собаки.

— А Виктор тоже декоративный?

Я чуть не подавилась воздухом.

— Нет, — сказал Захар после паузы. — Он, кажется, хищный.

Вот тут я уже не выдержала и фыркнула.

Дом Виктора оказался большим, но не кричащим. Не дворец, не стеклянный монстр, не золотой ужас с колоннами. Просто очень хороший, дорогой, спокойный дом — из тех, что не пытаются впечатлить каждого встречного, потому что прекрасно знают себе цену.

Это почему-то подействовало на меня сильнее, чем если бы он был вызывающе роскошным.

У крыльца нас уже ждал сам хозяин.

И я, к собственному раздражению, заметила его сразу целиком.

Тёмное пальто. Светлая рубашка без галстука. Часы на запястье. Чуть растрёпанные волосы, будто он только что провёл по ним рукой. И тот самый взгляд — серый, внимательный, опасно спокойный, как у человека, который привык контролировать всё вокруг, но сегодня почему-то слегка выбит из привычного ритма.

Он смотрел не только на меня. Сразу на детей тоже. И это я отметила отдельно.

— Доброе утро, — сказал Виктор, когда мы подошли.

— Очень смелое заявление, — ответила я.

Уголок его рта дрогнул.

— Будем считать это попыткой оптимизма.

Степан спрятался у меня за ногой, но только на секунду. Потом выглянул, поднял Кешу повыше и серьёзно сказал:

— Это он.

Виктор перевёл взгляд на динозавра.

— Я так и понял. Здравствуйте, Кеша.

— Он пока не разговаривает с незнакомыми, — пояснил Степан. — Но он смотрит.

— Это разумно, — сказал Виктор.

Захар стоял чуть в стороне, с наушниками на шее, и молчал с лицом охранника музея, который уже заранее не одобряет посетителей. Виктор посмотрел на него и кивнул без всякой снисходительности.

— Захар.

— Вы знаете, как меня зовут, — сказал тот без вопросительной интонации.

— Да.

— Логично. Вы же читаете чужие дела.

Я внутренне закрыла глаза. Вот и началось.

Но Виктор даже не дрогнул.

— Только скучные части, — сказал он. — Про школу, наверное, придётся узнавать у тебя лично.

Захар чуть сощурился. Видимо, не ожидал, что мужчина в дорогом пальто способен отвечать не как картонный злодей.

— Посмотрим, — буркнул он.

Уже не провал. Даже почти дипломатия.

Внутри дом оказался… живым. Не слишком уютным — по крайней мере пока. Но тёплым, настоящим, очень продуманным. Светлое дерево, большие окна, много воздуха, никакой позолоченной пошлости и показного “смотрите, как я богат”. Всё было сдержанно, качественно и, что особенно удивительно, без ощущения, что здесь живёт человек, влюблённый только в самого себя.

Хотя, возможно, это было преждевременное заключение.

— Можете снять куртки, — сказал Виктор. — Марина Сергеевна приготовила чай и что-то для детей.

— Что-то — это что? — тут же уточнил Степан.

— Вопрос, достойный уважения, — сказал Виктор. — По-моему, сырники.

Степан ахнул так, будто услышал о существовании личного динозавра в подарок.

— Я хочу посмотреть дом, — сказала я, пока мой младший сын не продал этого мужчину в семейное пользование за творожное изделие.

— Конечно.

Мы прошли в гостиную. Степан тут же залип у огромного окна, за которым тянулся сад. Захар, стараясь делать вид, что ему всё равно, медленно осматривался. Я — тоже. И всё время ловила себя на очень неприятном ощущении: мне здесь нравилось.

Это был почти личный позор.

— Сначала комнаты? — спросил Виктор.

— Да.

Наверху он открыл первую дверь.

— Это для Степана.

Комната была светлая, тёплая, с кроватью, шкафом, небольшим столом, креслом-мешком и — господи боже — постельным бельём с динозаврами. Не кричащим, не ядовито-зелёным, а нормальным, симпатичным. На полке стояли книги с картинками, коробка с фигурками динозавров и мягкий плед.

Степан замер в дверях. Потом повернулся ко мне с таким потрясённым лицом, будто ему только что показали прямой вход в рай.

— Мама, — прошептал он. — Это что?

— Комната, — сказала я, тоже почему-то шёпотом.

— Для меня?

Виктор чуть пожал плечом.

— Если ты захочешь здесь жить.

Степан медленно подошёл к кровати, потрогал покрывало, потом очень аккуратно посадил на подушку Кешу.

— Ему нравится, — сообщил он.

— Прекрасно, — сказал Виктор.

— А мне можно тоже? — спросил Степан.

Я почти рассмеялась. Виктор тоже.

— Это уже зависит от твоей мамы, — ответил он.

Я отвела взгляд, потому что мне внезапно стало слишком тесно в грудной клетке. Из-за комнаты. Из-за сына. Из-за того, как осторожно Виктор сказал эту фразу, не пытаясь купить любовь одним красивым жестом.

Следующая комната была для Захара.

Здесь всё было иначе. Строже. На столе — лампа, аккуратная полка с книгами, у окна — кресло, на другой полке — конструкторы и несколько наборов, в которых я с первого взгляда опознала что-то техническое и явно дорогое.

Захар ничего не сказал. Только подошёл к книгам. Потрогал корешки. Вытащил одну. Потом вторую. Потом быстро поставил обратно, как будто боялся, что мы заметим его интерес.

Разумеется, заметили.

— Это временно собрали, — сказал Виктор спокойно. — Если ты увлекаешься чем-то конкретным, можно будет добавить.

Захар медленно повернулся к нему.

— Зачем вы это сделали?

Вот он. Самый честный вопрос.

Виктор посмотрел на него без улыбки, без давления, просто прямо.

— Потому что если дети переезжают в новый дом, у них должно быть ощущение, что о них подумали.

Мне бы хотелось сказать, что именно в этот момент я и начала по-настоящему опасаться. Не сделки. Не суда. А того, что этот человек, кажется, умел быть внимательным там, где я уже давно не ждала ничего, кроме формальностей.

Это очень опасное качество в мужчине.

Особенно если женщина устала.

Мы спустились вниз обсуждать контракт. Марина Сергеевна — спокойная, доброжелательная женщина лет пятидесяти с видом человека, который пережил всё и теперь оценивает людей не по словам, а по тому, как они ставят чашку на стол, — принесла чай, сырники, ягоды и фрукты.

Степан моментально принял сторону дома.

— Я останусь здесь, — объявил он, уминая второй сырник.

— Нет, — сказала я.

— Почему?

— Потому что сначала взрослые договорятся.

— Но я уже договорился с сырниками.

Виктор опустил глаза в чашку, и я ясно увидела: он сдерживает смех.

— Хорошо, — сказала я сухо. — Когда начнётся судебный процесс между мной и творогом, ты будешь свидетелем.

Захар фыркнул.

Маленькая победа.

Потом мы перешли к делу.

Контракт был отпечатан в толстой папке. Я читала внимательно. Очень внимательно. Местами даже подозрительно щурясь, как будто между строк могло прятаться “и ещё вы обязаны раз в неделю улыбаться совету директоров и родить наследника без лишних разговоров”.

Но нет.

Всё было чётко. Финансовые условия, конфиденциальность, срок, жильё, право на расторжение. И мои пункты тоже были внесены. Про детей. Про отсутствие физической близости без согласия. И особенно тот, от которого у меня на секунду перехватило дыхание:

В случае физической агрессии со стороны Виктора Соболева по отношению к детям договор расторгается немедленно, с выплатой компенсации в размере десяти миллионов рублей.

Я подняла глаза.

— Вы и это включили.

— Вы просили серьёзные гарантии.

— Большинство мужчин на вашем месте оскорбились бы.

— Большинство мужчин на моём месте меня мало интересуют.

— Скромность вам к лицу.

— Это не скромность. Это статистика.

Я снова опустила взгляд в текст. И вдруг поняла, что мне страшно.

Не потому, что условия плохие. Как раз наоборот.

Потому, что когда невозможное начинает выглядеть разумным, очень легко не заметить момент, в который ты уже зашёл слишком далеко.

— Мне нужно подумать, — сказала я.

— Конечно.

— И обсудить это с детьми.

— Разумеется.

Он всё время отвечал вот так. Спокойно. Без давления. И это, как назло, делало его ещё опаснее. Если бы он хоть раз попробовал нажать, поторопить, уязвить — мне было бы проще выставить его вон из собственной головы.

Но он не делал ничего удобного для моей обороны.

Когда мы уже собирались уходить, Степан вдруг спросил:

— А у вас есть собака?

Я застыла.

Виктор — тоже. Совсем чуть-чуть, но я заметила.

— Нет, — сказал он.

— Жаль. Я бы хотел собаку.

— А я бы хотел яхту, — мрачно заметил Захар. — Но жизнь полна разочарований.

— Удивительный у вас семейный оптимизм, — сказал Виктор.

— Это наследственное, — ответила я.

Мы вышли на крыльцо. Воздух был холодным, пахло мокрой землёй и соснами. Я уже собиралась попрощаться, когда Степан вдруг обнял Виктора за ногу. Просто так. Без предупреждения. Как умеют только дети — молниеносно и в самое неудобное для взрослых место души.

Я увидела, как Виктор застыл.

Секунда. Другая.

Потом очень осторожно, будто имеет дело с хрупким прибором, он положил ладонь Степану на макушку.

— Спасибо за инспекцию, — сказал он.

— Кеша сказал, что ты нормальный, — сообщил Степан.

Я закрыла глаза.

Ну всё. Теперь точно конец.

Потому что если в сделку уже вовлечён пластмассовый динозавр как моральный арбитр, назад дороги, видимо, нет.