Если бы мне кто-нибудь месяц назад сказал, что я буду всерьёз обдумывать предложение фиктивного брака от мужчины с лицом дорогого греха и манерами человека, который привык подписывать чужие судьбы чёрной ручкой Montblanc, я бы посоветовала этому человеку меньше смотреть сериалы и больше бывать на свежем воздухе.

Но вот я сидела в приёмной нотариуса, сжимала телефон так, словно он мог превратиться в аварийный выход, и смотрела на Виктора Соболева. Он сидел напротив слишком спокойно для человека, только что предложившего незнакомой женщине стать его временной женой. На его запястье поблескивали часы — строгие, без вычурности, очень дорогие и такие точные на вид, будто они действительно никогда не врут. И это почему-то бесило особенно сильно. Потому что моя собственная жизнь в последнее время только и делала, что врала: «справимся», «это временно», «хуже не будет».

Хуже, как выяснилось, всегда может быть. У судьбы вообще богатая фантазия и дурное чувство юмора.

— Нет, — сказала я наконец.

Виктор даже не моргнул.

— Я ещё не договорил.

— А я уже отказалась.

— Вы отказались на эмоциях.

— На опыте, — поправила я. — Это надёжнее.

Секретарь за стойкой делала вид, что не прислушивается. Делала плохо. Я видела, как она печатает в компьютере с лицом человека, который внутренне уже завёл телеграм-канал «Шокирующие сделки в нотариальной конторе». Где-то в глубине коридора скрипнула дверь. Я почти физически ощущала, как день собирается стать ещё хуже, и это было даже обидно: вроде бы лимит плохих сюрпризов на неделю я уже исчерпала, но жизнь, как опытный кассир, пробивала новые.

— Послушайте, — сказала я тише, чтобы не сорваться. — У меня двое детей, судебная проблема, бывшая свекровь, которая в аду, вероятно, проходит стажировку на руководящую должность, и сорванная психика. Если вам нужна актриса, найдите актрису. Если нужна содержанка, найдите содержанку. Если нужна женщина, которая будет с вами изображать счастливый брак, — ищите ту, у которой хотя бы осталось время на макияж и иллюзии. У меня нет ни того, ни другого.

— Мне не нужна актриса, — спокойно сказал он. — И содержанка мне тоже не нужна. Мне нужна женщина, которой есть что терять и которая понимает цену договорённостям.

Я рассмеялась без радости.

— Прелесть какая. Вы умеете делать предложения так, что хочется одновременно дать вам пощёчину и записать цитату.

— Второе практичнее.

— Не сомневаюсь. Вы вообще производите впечатление человека, у которого всё практичнее.

Он слегка откинулся на спинку стула. В этой позе было что-то опасно расслабленное — как у большого хищника, который не суетится, потому что знает: если понадобится, он всё равно догонит.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте без красивых формулировок. Вашей свекрови нужен не только контроль над квартирой. Ей нужен контроль над вами. Я могу закрыть этот вопрос. Полностью. Юристы, жильё, безопасность, все расходы на детей, отдельный счёт на ваше имя, контракт с прописанными условиями. Никакой физической близости без вашего прямого согласия. Никаких претензий на детей. Никакого вмешательства в вашу работу. Через год — развод, финансовая компенсация и недвижимость, оформленная на вас.

Я молчала.

Он говорил ровно, без давления, и от этого становилось только хуже. Давление проще распознать. А вот когда мужчина говорит спокойно, будто предлагает не перелом всей твоей жизни, а хороший банковский продукт, тут уже сложно не начать думать.

Проклятое мышление. Иногда я искренне завидовала людям, которые умеют жить импульсом. Мне же всегда приходилось жить калькулятором, списками и внутренним аудитом ужаса.

— Почему я? — спросила я снова, хотя ответ уже слышала.

— Потому что вы мне подходите.

— Какая романтика.

— Я и не обещал романтики.

— Слава богу. Мне только этого не хватало в комплекте к выселению.

Он чуть склонил голову, изучая меня. И в этот момент я особенно остро почувствовала, что передо мной человек, который замечает слишком многое. Не только слова. Паузы. Жесты. Сбитое дыхание. Те вещи, которые умные люди обычно прячут.

Ненавижу, когда меня читают.

— Если честно, — сказала я, — всё это звучит как очень дорогая версия похищения.

— Тогда я рад, что хотя бы дорогая.

— Вы вообще всегда такой?

— Какой именно?

— Невыносимый.

Он посмотрел на меня с едва заметной усмешкой.

— Только по будням. По выходным я ещё хуже.

И снова, вопреки здравому смыслу, мне захотелось улыбнуться. Я сдержалась. С трудом. Вдова с двумя детьми и судебным иском не должна внутренне реагировать на чужое остроумие. Особенно если это остроумие упаковано в серые глаза и дорогие часы.

— Мне нужно идти, — сказала я, поднимаясь.

Он не остановил меня. Только тоже встал — высокий, раздражающе собранный, пахнущий чем-то дорогим, чистым и очень мужским, но без навязчивости. Не парфюм — скорее ощущение свежей рубашки, холода и ещё чего-то тёплого, почти домашнего. Я неожиданно вспомнила, как он улыбнулся на словах про Кешину попу, и мысленно велела себе прекратить это немедленно.

— Возьмите, — сказал он и протянул мне карточку.

Я не взяла.

— Зачем?

— Чтобы позвонить, когда поймёте, что я прав.

— А если не пойму?

— Тогда не позвоните.

— Удобная логика.

— Я стараюсь.

Я всё-таки взяла карточку. Просто чтобы закончить этот разговор. Белый плотный картон, тиснение, имя без лишнего пафоса: Виктор Соболев. Ниже — номер. И всё. Никаких должностей, регалий, лозунгов. Уверенные люди редко злоупотребляют подписями.

— Вы слишком уверены в себе, — сказала я.

— Нет, Агата. Я слишком хорошо понимаю отчаяние.

Эта фраза ударила точнее, чем мне хотелось бы. Я подняла на него взгляд, но он уже сделал шаг назад, будто и без того сказал больше, чем планировал.

Именно в этот момент двери лифта открылись, и в приёмную вошла Вера Павловна.

Если бы злость можно было заворачивать в кашемир, она выглядела бы именно так. Светлое пальто, идеальная укладка, дорогая сумка, губы, поджатые с достоинством женщины, которая считает себя последней крепостью морали в вырождающемся мире. Моей бывшей свекрови было около шестидесяти, но двигалась она с такой энергией, будто каждое утро завтракала чужими нервами.

Увидев меня, она сузила глаза. Увидев Виктора — быстро оценила его взглядом, как оценивают вещь в витрине: стоимость, происхождение, полезность.

— Агата, — произнесла она тем тоном, которым приличные женщины называют «грязью» на светском рауте. — Надеюсь, ты хотя бы не опоздала.

— И вам доброе утро, Вера Павловна.

— Доброе? Для кого как.

Я сжала зубы. Виктор молчал. И, что удивительно, не вмешивался. Просто стоял рядом, будто наблюдал за шахматной партией, в которой заранее просчитал несколько ходов.

— Где адвокат? — спросила я секретаря.

— К сожалению, задерживается, — пропищала она.

— Разумеется, — сказала Вера Павловна. — На тебя даже юристы не спешат тратить время.

— Удивительно, — отозвалась я. — А я думала, люди просто не любят утро, высокомерие и запах чужого превосходства.

Её лицо дрогнуло. Микроскопически, но я заметила. Вера Павловна не любила, когда ей отвечали. Особенно я.

— Всё шутишь, — сказала она. — Это пройдёт, когда ты наконец поймёшь, что игра окончена.

— Какая игра?

— Та, в которой ты изображаешь жертву.

Вот теперь внутри у меня действительно что-то оборвалось. Не красиво, не символично — просто лопнуло терпение, натянутое до предела.

— Жертву? — переспросила я. — Это вы сейчас серьёзно?

— Более чем. Мой сын умер, а ты очень быстро приспособилась жить дальше.

Я почувствовала, как кровь бросилась в лицо. В приёмной стало слишком тихо. Даже секретарь перестала стучать по клавиатуре. А Виктор рядом словно ещё сильнее собрался, хотя внешне никак не изменился.

— Вы хотите обсудить это здесь? — спросила я.

— Почему нет? Ты же любишь зрителей.

— Нет, Вера Павловна. Зрителей любите вы. А я люблю, когда меня не обвиняют в чужой смерти.

Она холодно улыбнулась.

— Если бы ты лучше следила за мужем…

— Борис был взрослым человеком, — резко перебила я. — Он сам пил. Сам садился за руль. Сам разрушал всё, до чего дотягивался. И если вы решили, что сможете вечно делать из меня удобную виноватую, то зря.

Её глаза блеснули ледяным восторгом. Вот оно. Вот ради чего она и жила — чтобы довести, спровоцировать, заставить сорваться, а потом смотреть на твои развалины с видом морального победителя.

— Вот твоя благодарность, — сказала она негромко. — Мы дали тебе фамилию, дом, статус…

— А заодно алкоголика с приступами ярости, — сказала я.

Секретарь шумно втянула воздух. Вера Павловна побледнела так, что это почти можно было считать комплиментом.

— Ты…

— Я — та, кто больше не будет молчать, — сказала я. — И если вы ещё раз скажете мне, что я виновата в смерти Бориса, я отвечу так громко, что ваш маникюр растрескается.

На секунду мне показалось, что она сейчас ударит меня сумкой. Или вызовет экзорциста. Но вместо этого она перевела взгляд на Виктора.

— А вы, простите, кто?

Он ответил раньше, чем я успела придумать хоть что-то.

— Тот, кто не советует вам говорить с моей женой в таком тоне.

Мир на секунду замер.

Я повернула голову к нему так резко, что чуть не вывихнула шею. Вера Павловна тоже замерла, и это было, пожалуй, лучшим подарком за весь мой месяц. Она посмотрела на меня. Потом на него. Потом снова на меня.

— Простите? — произнесла она с тем выражением, с каким люди обычно находят таракана в крем-брюле.

— Вы всё правильно услышали, — сказал Виктор спокойно. — Поэтому предлагаю завершить этот разговор в цивилизованных рамках.

Если бы в этот момент с потолка спустился цирковой медведь в галстуке, я бы удивилась не намного сильнее.

— Агата? — Вера Павловна прищурилась. — Что это за дешёвый спектакль?

— Поверьте, — сказала я, ещё не до конца понимая, что делаю, — дешёвые спектакли я не люблю.

Виктор едва заметно повернул ко мне голову. В его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. Или интереса. Или оба варианта сразу, а мне от этого стало ещё опаснее дышать.

Вера Павловна выпрямилась.

— Значит, так, — сказала она. — Очень хорошо. Посмотрим, как этот цирк поможет тебе в суде.

— Обязательно посмотрим, — ответил Виктор.

Она развернулась так резко, что её пальто взметнулось, как знамя личной войны, и ушла к дверям кабинета нотариуса. Только каблуки застучали. Я стояла, чувствуя, как у меня дрожат руки — от ярости, унижения, облегчения и ещё какой-то дикой, неуместной смеси чувств, в которой было, к моему ужасу, облегчение от того, что кто-то наконец встал рядом, а не напротив.

— Вы совсем с ума сошли? — прошипела я, едва дверь за ней закрылась.

— Есть немного.

— Зачем вы это сказали?

— Чтобы она отступила.

— Она не отступит. Она теперь меня сожрёт.

— Нет, — сказал он. — Теперь она будет думать.

— Это хуже.

Он неожиданно усмехнулся.

— Не всегда.

Я смотрела на него и понимала, что должна уйти. Немедленно. Сейчас. Пока этот день окончательно не превратился в завязку романа, за который меня бы осудили все разумные подруги.

Но я не ушла.

Потому что, как это часто бывает с катастрофами, у катастрофы был очень убедительный голос.

— Почему вы это сделали? — спросила я уже тише.

Виктор на секунду замолчал.

— Потому что не люблю, когда сильных женщин загоняют в угол и называют это порядком.

Это было слишком хорошее предложение для такого человека. Слишком точная фраза. Слишком вовремя. Я сразу насторожилась ещё сильнее.

— Вас учили говорить вещи, после которых женщина должна растеряться?

— Нет. Я обычно говорю хуже.

— Охотно верю.

Из кабинета выглянула секретарь и пригласила Веру Павловну внутрь. Меня попросили подождать ещё десять минут. Прекрасно. Просто прекрасно. День, как видно, решил не останавливаться на достигнутом.

Я села обратно. Виктор остался стоять рядом, и от этого почему-то стало ещё труднее собраться.

— Я не приму решение сейчас, — сказала я.

— Я и не прошу сейчас.

— Но вы уверены, что приму потом.

— Да.

— С чего такая вера в человечество?

— С того, что у вас слишком умные глаза для бессмысленного героизма.

Я хотела ответить язвительно, но не успела: телефон снова завибрировал. На этот раз сообщение от няни.

Степан отказывается обедать, пока Кеше не сделают операцию. Я, кажется, проигрываю динозавру.

Я закрыла лицо ладонью.

— Что случилось? — спросил Виктор.

Я показала ему сообщение прежде, чем успела подумать, что делаю. Он прочитал. И вдруг сказал совершенно серьёзно:

— Если хотите, я пришлю водителя с ремкомплектом.

Я уставилась на него.

— Вы… что?

— Суперклей, пластик, пару игрушечных креплений. У нас в детском отделении есть хороший специалист по катастрофам такого масштаба.

Я фыркнула. А потом всё-таки засмеялась. Снова.

И это было очень, очень плохо.

Потому что в тот момент, когда женщина начинает смеяться рядом с мужчиной, от которого по всем законам самосохранения надо бежать, всё обычно становится только сложнее.

А моя жизнь, откровенно говоря, и без того уже достигла впечатляющих высот в жанре «куда ещё хуже».