Говорят, человек ко всему привыкает. Я думаю, это враньё, которое придумали уставшие люди, чтобы не пугать друг друга правдой. К смерти не привыкают. К бедности — тоже. К тому, что в четыре утра твой младший сын стоит посреди комнаты в трусах с динозавром на коленке и рыдает так, словно рухнул мир, а ты должна быть одновременно психологом, мамой, врачом, богом и специалистом по ремонту игрушечных хвостов, вот к этому, может быть, и привыкают. Но не потому, что стало легче. Просто выбора нет.

Год назад Борис погиб в аварии, и моя жизнь не раскололась на «до» и «после». Это было бы слишком красиво, почти литературно. На самом деле она просто стала хуже. Намного хуже. Без музыки, без пафоса, без замедленной съемки. Просто однажды мне позвонили, и с тех пор всё время хотелось либо спать, либо выть. Иногда одновременно.

Первое время я жила как человек, которому выдали чужое тело и забыли инструкцию. Я забывала есть, но помнила, что Степану нельзя клубнику на голодный желудок. Я не могла вспомнить, какое сегодня число, но точно знала, где лежат чистые носки Захара и почему нельзя стирать его черную толстовку с серыми футболками. Я научилась отвечать на соболезнования голосом, в котором было ровно столько жизни, чтобы собеседник не вызвал скорую. Я даже научилась кивать в нужных местах, когда мне говорили страшную, бесполезную фразу: «Ты сильная».

Ненавижу эту фразу.

Люди вообще очень любят чужую силу. Особенно когда она им ничего не стоит.

Если бы у меня был выбор, я бы предпочла быть не сильной, а выспавшейся. Или богатой. Или хотя бы такой женщиной, у которой дети не дерутся зубной пастой в семь утра в однокомнатной съемной квартире. Но судьба, как обычно, проявила фантазию не там, где надо, и вместо приятной жизни выдала мне статус вдовы в двадцать девять, двоих детей, ворох долгов, свекровь с глазами налогового инспектора и привычку проверять баланс карты с таким лицом, будто там могут внезапно обнаружиться сокровища тамплиеров.

Не обнаруживались.

Я работала по ночам — рисовала иллюстрации для детских книг, учебных пособий, дешёвых развивашек, где счастливые звери с подозрительно белыми зубами учили малышей дружбе, буквам и тому, что солнце всегда улыбается. Солнце, может, и улыбалось. Я — не всегда. Иногда мне хотелось нарисовать вместо приветливого зайца женщину с кружкой холодного кофе, которая смотрит в пустоту и думает, что если ещё хоть один человек скажет ей «всё будет хорошо», она начнет бить лопатой. Но издатели, как ни странно, редко заказывают такую правду жизни.

С Захаром было сложнее всего. Ему было одиннадцать, и в этом возрасте мальчики уже отлично понимают, что мир — место несправедливое, но ещё не умеют с этим жить так, чтобы не резать словами самых близких. Он злился на всех: на меня, на школу, на погоду, на Бориса, которого одновременно любил и почти ненавидел, на себя за эту ненависть и на весь белый свет за то, что тот спокойно продолжал существовать. Когда ему становилось особенно плохо, он надевал наушники и включал свой рок так громко, что мне казалось: если приложить ухо к стене, можно услышать не музыку, а подростковое презрение ко всей человеческой цивилизации.

Степану было четыре, и он переживал горе иначе. Он просто время от времени спрашивал:

— А папа уже перестал быть мёртвым?

И у меня внутри всё рвалось так тихо, что это даже не было похоже на звук.

В такие минуты я понимала: никакая я не сильная. Я просто женщина, у которой нет права развалиться, потому что двое детей очень быстро замечают, когда мама начинает трещать по швам.

В тот вечер я сидела на кухне и пыталась дорисовать лису в синем шарфе для какой-то зимней сказки. По задумке редактора лиса должна была быть «тёплой, уютной и вызывающей доверие». У меня получалась лиса, которая явно знала, где спрятать труп, и молчала об этом из вежливости. Я смотрела на экран ноутбука, на дешёвую лампу с желтоватым светом, на кружку с давно остывшим чаем и думала о том, что моя жизнь в последнее время напоминает этот чай: когда-то была горячей, а теперь просто стоит и никому не нужна.

Из детской послышался топот, потом глухой удар и голос Степана:

— Ма-а-ам! Кеша упал, но не умер!

— Прекрасная новость, — отозвалась я. — Подними Кешу и скажи ему, что в нашем доме это уже достижение.

Степан явился через секунду — лохматый, в пижаме с кривым тираннозавром, с серьезным лицом человека, пережившего катастрофу национального масштаба. В руках он держал зелёного пластмассового динозавра без хвоста.

— У него попа сломалась, — сообщил он.

— Это хвост.

— Нет, мама, это динозавровая попа.

Я посмотрела на Кешу. Кеша смотрел на меня пустыми пластиковыми глазами человека, который давно разочаровался в мире.

— Хорошо, — сказала я. — У Кеши сломалась динозавровая попа. Мы починим.

— Сейчас?

— Сейчас я дорисую лису, и починим.

— Лиса важнее Кеши?

Я закрыла глаза. Медленно вдохнула. Где-то в соседней комнате гремела музыка Захара — кажется, очередной гитарный протест против всего сущего. На столе мигало уведомление от банка. В голове ныл тупой страх, связанный с завтрашним походом к нотариусу. Вера Павловна уже две недели методично портила мне жизнь, и у меня было очень нехорошее предчувствие, что завтрашний день окажется ещё одним подарком судьбы в её фирменной упаковке — то есть вонючим, липким и с подвохом.

— Нет, — сказала я Степану как можно мягче. — Кеша не менее важен. Просто если я не сдам лису, мы будем есть макароны без всего.

Степан подумал и кивнул с достоинством мужчины, познавшего финансовые механизмы мира.

— Тогда сначала лиса. Но Кеше надо одеяло.

— Обязательно.

Он ушёл, прижимая к груди динозавра-инвалида, а я ещё несколько секунд смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и болезненное одновременно. Наверное, именно это и есть материнство: ты на последнем издыхании, у тебя в голове судебные иски, счета и страх, а потом маленький человек с серьёзным лицом объявляет, что у динозавра сломалась попа, и ты почему-то не сходишь с ума окончательно.

Хотя это, конечно, вопрос дискуссионный.

Телефон завибрировал. Я взяла его в руки и увидела сообщение от Веры Павловны.

Завтра не опаздывай. И оденься прилично. Не позорь память моего сына.

Я перечитала сообщение дважды и ощутила то особое, ледяное бешенство, которое всегда приходило вместе с её именем. Удивительное качество — быть женщиной, которая даже через экран способна вызвать желание переехать на другой континент или начать подделывать документы.

Память её сына.

Как же она любила это выражение.

Будто память Бориса — это семейный сервиз, который я неаккуратно поставила на край стола. Будто только ей было больно. Будто только она имела право на скорбь, а я — нет. Будто она забыла, кто именно вытаскивал её сына из запоев, прятал от детей разбитые кружки, выслушивал извинения утром и молчание вечером. Будто любовь отменяет усталость, страх и облегчение.

Да, облегчение тоже.

Это было самым страшным, самым стыдным моим чувством после смерти Бориса, и я никому о нём не говорила. Даже себе не до конца признавалась. Я плакала на похоронах, плакала ночами, плакала в ванной, чтобы дети не видели, но где-то глубоко под этой болью лежало другое, почти неприличное чувство: теперь дома тихо. Никто не орёт. Никто не хлопает дверями. Никто не дышит перегаром мне в лицо. Никто не смотрит на Захара так, будто тот виноват в том, что существует.

А потом мне становилось стыдно за это облегчение, и я начинала любить Бориса заново — в памяти, в хороших кусках, в тех редких вечерах, когда он был весёлым, добрым и почти тем человеком, за которого я когда-то вышла замуж.

Человеческая душа вообще удивительно жадная штука. Умеет одновременно держаться за боль и за облегчение, за любовь и за обиду, за память и за желание всё забыть.

Я выключила телефон, чтобы не написать Вере Павловне что-нибудь уголовно наказуемое, и вернулась к лисе. Лиса стала ещё более подозрительной. Я дорисовала ей шарф, снежинки и выражение морды, с которым можно или вести детей в лес за чудесами, или заманивать инвесторов в финансовую пирамиду.

Когда часы показали без двадцати одиннадцать, я закрыла ноутбук и пошла проверять детей. Степан спал, обняв Кешу, которого я так и не успела починить. Захар лежал с книгой, в наушниках, и сделал вид, что не заметил меня. Я поправила плед на его ногах и уже собиралась уйти, когда он вдруг сказал, не поднимая глаз:

— Она опять что-то сделает?

Я остановилась.

— Кто?

Он фыркнул так, будто я только что продемонстрировала уровень интеллекта комнатного растения.

— Бабушка.

Я прислонилась к косяку. В полумраке комнаты Захар казался старше своих лет — не одиннадцать, а все пятнадцать. В этом возрасте мальчишки не должны так смотреть. Не должны так быстро взрослеть. Не должны уметь по выражению лица матери определять, сколько сегодня в доме тревоги по шкале от «всё плохо» до «беги, пока можешь».

— Не знаю, — честно сказала я. — Но я разберусь.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что мне приходится.

Он снял один наушник и наконец посмотрел на меня. Взгляд у него был точь-в-точь мой, когда я смотрела в зеркало по утрам: усталый, злой и чуть-чуть обречённый.

— Если она нас выгонит, мы куда?

Дети умеют задавать вопросы, от которых у взрослого человека внутри всё осыпается штукатуркой.

Я вошла в комнату, села на край его кровати и провела ладонью по его волосам. Он не отстранился, и это уже было почти победой.

— Не выгонит, — сказала я.

— А если выгонит?

— Тогда мы что-нибудь придумаем.

— Например?

Я хотела ответить уверенно, по-матерински, как пишут в хороших книгах. Что-нибудь вроде: я найду выход, я всегда найду выход, я не дам вас в обиду. Но правда заключалась в том, что я не знала. Совсем не знала. И хуже этого чувства, пожалуй, ничего не было.

— Например, снимем другое жильё, — сказала я. — Или временно поживём у тёти Нади.

— Я не хочу к тёте Наде. У неё кот смотрит как маньяк.

Несмотря ни на что, я улыбнулась.

— У маньяка Миши очень ранимая душа.

— У него глаза убийцы.

— Это потому, что ты пытался надеть на него галстук.

Захар всё-таки хмыкнул. Маленькая, почти незаметная трещина в его мрачности. Я уже собиралась уйти, когда он сказал тише:

— Мам, если что… я могу не ходить на робототехнику. И на физику дополнительную тоже. Это же деньги.

Вот тут мне стало по-настоящему трудно дышать.

Я взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на себя.

— Нет, — сказала я. — Даже не думай. Ты будешь ходить туда, куда хочешь. Понял?

— Но если денег нет…

— Это взрослые проблемы. Твоя задача — быть умным, ехидным и иногда хотя бы делать вид, что ты меня любишь.

— Это слишком много условий, — буркнул он, но глаза отвёл, чтобы я не увидела, как ему полегчало.

Я поцеловала его в лоб и вышла из комнаты, чувствуя, как сердце одновременно разжимается и сжимается снова.

Ночью я почти не спала. Мне снилось что-то вязкое, тревожное: длинный коридор, двери без ручек, Борис, который стоит в конце и молчит, а я не могу до него дойти, потому что пол под ногами превращается в воду. Утром я проснулась разбитой, как старая кружка после семейного праздника, собрала детей, накормила их, нашла Степану новую причину не надевать красную футболку, выслушала от Захара, что овсянка — это преступление против человечества, и всё это время чувствовала, как внутри медленно натягивается струна.

К нотариусу я ехала так, будто меня везли не в центр города, а сразу на публичную казнь. Погода была мерзкой: серое небо, мелкий дождь, лужи, в которых отражалась та самая московская весна, которая вроде бы уже пришла, но радоваться ей рано, потому что она всё равно похожа на похмелье.

В приёмной пахло кофе, бумагой и чужими проблемами. У нотариусов вообще всегда такой запах — смесь чужих наследств, разводов, долгов и надежд, которые обычно заканчиваются папкой с печатью. Я сидела на слишком жёстком стуле, сжимала сумку на коленях и старалась дышать ровно. Адвокат, которого обещали прислать, опаздывал. Вера Павловна пока не появилась, и это почему-то пугало ещё сильнее. От этой женщины я давно усвоила простое правило: если её не видно, это не значит, что её нет. Это значит, что она готовит эффектное появление.

Секретарь с идеальным пучком что-то печатала за стойкой. Часы на стене тикали с таким выражением, будто лично осуждали меня за всё сразу: за опоздание, за бедность, за неумение выбрать себе нормальную свекровь и, возможно, за плащ из масс-маркета.

Я достала телефон, чтобы проверить время, и увидела пропущенный от няни. Сердце дёрнулось. Я тут же перезвонила.

— Всё нормально, — сказала няня усталым голосом женщины, которая уже пережила несколько маленьких апокалипсисов за утро. — Степан проснулся и требует срочно лечить Кешу. Я сказала, что у динозавров лучшая медицина после обеда.

Я прикрыла глаза и выдохнула.

— Спасибо. Если будет что-то срочное, звоните.

— Тут всё срочное, Агата. У него отвалился хвост.

— Это динозавровая попа, — автоматически поправила я.

Няня задумчиво помолчала.

— Господи. Держитесь там.

— И вы.

Я отключилась и не успела убрать телефон, как рядом со мной раздался мужской голос:

— Простите, вы Агата Громова?

Я подняла голову — и на секунду забыла, что должна отвечать.

Он был не просто хорошо одет. Он был из той породы мужчин, на которых одежда сидит так, будто не они выбирают костюмы, а костюмы мечтают быть выбранными ими. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, в идеально сидящем пальто и с таким выражением лица, словно весь этот мир слегка его утомлял, но пока ещё не настолько, чтобы он начал жечь города. Серые глаза были холодными, внимательными и слишком живыми для человека, который явно привык держать всё под контролем. На левом запястье поблёскивали дорогие часы — не кричащие, а опасно спокойные, как и всё в нём.

Я почему-то сразу подумала, что такой мужчина не появляется в жизни женщины просто так. Только с проблемами. Крупными. Хорошо упакованными. Возможно, с кожаной папкой.

— Да, — сказала я осторожно. — А вы?..

Он сел напротив меня без приглашения. Не нагло — скорее так, будто давно привык, что право на пространство принадлежит ему по умолчанию.

— Виктор Соболев.

Имя мне ничего не сказало, но лицо секретаря за стойкой выразительно изменилось. Так обычно меняются лица людей, когда в помещение входит либо очень богатый человек, либо проверка из налоговой. Иногда это одно и то же.

— Мы знакомы? — спросила я.

— Пока нет, — ответил он. — Но, полагаю, это можно исправить.

Интересное начало. Обычно после такой фразы либо зовут на свидание, либо пытаются продать элитный матрас.

— Если вы новый адвокат, — сказала я, — то вы сильно отличаетесь от моих представлений о юристах.

Он чуть приподнял бровь, и в этом движении было что-то опасно насмешливое.

— Сочту это за комплимент. Но нет, я не ваш адвокат.

— Тогда почему вы знаете, кто я?

Виктор посмотрел на меня так, будто решал, сразу говорить правду или дать мне ещё минуту спокойно пожить. Потом вынул из внутреннего кармана папку и положил её на столик между нами.

— Потому что я купил активы этой нотариальной конторы вместе с пакетом долговых обязательств и архивных дел. Ваше дело оказалось среди них.

Я моргнула.

Вот теперь действительно стало интересно. И тревожно. В той последовательности, в какой обычно бывает только в кино и в жизни идиотов. А я, судя по всему, временно была и тем и другим.

— Простите, — сказала я медленно. — Вы… купили контору нотариуса?

— Если коротко — да.

— Зачем?

— Люблю чужие бумажки, — невозмутимо ответил он.

Я не удержалась и сухо сказала:

— Это очень возбуждающее хобби.

И вот тогда он улыбнулся. Не вежливо, не светски, не уголком губ, как улыбаются люди, которые берегут мимику для деловых переговоров. По-настоящему. Быстро, неожиданно, почти мальчишески — так, что всё его жёсткое лицо на секунду стало другим. Теплее. Опаснее, если честно.

— Рад, что у вас есть чувство юмора, — сказал он. — Оно вам пригодится.

— Это угроза?

— Пока нет.

Я скрестила руки на груди.

— Вы всегда начинаете знакомство с женщинами как злодей из дорогого сериала?

— Только если женщина собирается подать на меня в суд или послать к чёрту. В вашем случае я ещё не определился, что случится раньше.

Вот ведь самоуверенный.

И, что было особенно неприятно, обаятельный. Самый раздражающий тип мужчин — те, которым хочется не только влепить словесную пощёчину, но и при этом почему-то внимательно слушать, что они скажут дальше.

— Допустим, — сказала я. — И что именно вам нужно от моего дела?

Он не стал тянуть. Это я оценила.

— Ничего от дела. Мне нужны вы.

Тишина в приёмной стала гуще. Где-то щёлкнула клавиатура секретаря. За стеной звякнула чашка. У меня внутри очень медленно поднялась волна усталого бешенства, знакомая каждой женщине, которая не выспалась, перенервничала и вдруг столкнулась с мужчиной, решившим, что можно перейти к сути, не объясняя ничего человеческим языком.

— Пожалуйста, сформулируйте это ещё более пугающе, — сказала я. — А то пока недостаточно.

Кажется, он снова едва сдержал улыбку.

— Хорошо. Мне нужно предложить вам сделку.

— Я не покупаю пылесосы, косметику и религиозные убеждения.

— Я не продаю ничего из этого.

— Уже легче.

Он открыл папку, вынул один лист и подвинул ко мне. Я не взяла. Просто посмотрела. Там были цифры, фамилии, какие-то выписки. И моя — тоже.

— У вас сложная ситуация, Агата, — сказал он спокойно. — Иск о выселении — только начало. Если Вера Павловна пойдёт дальше, она может попытаться оспорить не только ваше право проживания, но и условия опеки, если докажет финансовую нестабильность, отсутствие постоянного жилья и…

— Хватит, — сказала я.

Он замолчал.

Ненавижу, когда чужой человек спокойно и деловито раскладывает твою жизнь по пунктам, как будто речь идёт о ремонте сантехники. Но хуже всего было то, что он не пугал меня специально. Он просто говорил правду.

— Что вы хотите? — повторила я.

Он посмотрел мне прямо в глаза. И в его взгляде не было ни жалости, ни масляной самцовости, ни дешёвой игры в спасителя. Только расчёт. И ещё что-то, чего я тогда не поняла.

— Я предлагаю вам фиктивный брак сроком на один год, — сказал он. — С полным финансовым обеспечением, жильём, юридической защитой вас и ваших детей. Взамен вы становитесь моей женой на бумаге и поддерживаете образ семьи в течение этого срока.

Несколько секунд я просто смотрела на него.

Потом перевела взгляд на часы у него на запястье. Потом снова на его лицо.

Потом решила, что, возможно, у меня от стресса начались слуховые галлюцинации.

— Простите, — сказала я очень вежливо. — Вы сейчас предложили мне что?

— Фиктивный брак.

— На год.

— Да.

— С вами.

— Желательно.

Я закрыла глаза на секунду. Открыла. Он не исчез.

Жаль.

— Вы псих? — поинтересовалась я.

— В разумных пределах.

— А я, по-вашему, похожа на женщину, которая утром идёт к нотариусу, днём выходит замуж за миллиардера, а вечером покупает себе новое лицо и билет в Швейцарию?

— Во-первых, я не миллиардер, — сказал он сухо. — Во-вторых, лицо у вас и так прекрасное. В-третьих, я понимаю, что предложение звучит безумно.

— Вы правда считаете, что комплимент в середине этого кошмара что-то исправил?

— Нет. Но я люблю точность.

Я уставилась на него, не зная, что хочется сильнее — рассмеяться или схватить сумку и уйти. Но тело, как назло, сидело на месте, потому что в словах этого невозможного человека было то, чего в моей жизни стало критически мало: конкретика.

Конкретика — очень опасная вещь для отчаявшихся людей.

— Зачем вам это? — спросила я.

И тогда он впервые стал по-настоящему серьёзным. Не ледяным, не насмешливым, а просто честным.

— Условие завещания моего отца, — сказал он. — Чтобы получить контрольный пакет акций семейной компании, я должен быть женат и доказать наличие устойчивой семьи до конца года.

— И вы решили, что идеальная кандидатура — вдова с двумя детьми и судебной перспективой скатиться в ад?

— Я решил, что вы не станете играть в любовь и лезть в мою жизнь глубже, чем нужно.

Очень мило.

— То есть я, по-вашему, надёжна, потому что у меня и без вас всё плохо?

— Я думаю, вы надёжны, потому что вы не производите впечатления женщины, которую можно купить блестящими обещаниями. А ещё вы, судя по документам, готовы глотать стекло ради детей. Мне нужны именно такие условия сделки.

— Вы читаете людей по судебным папкам?

— Иногда. Обычно это работает.

Телефон в моей руке вдруг зазвонил так резко, что я вздрогнула. На экране высветилось: Няня.

— Извините, — сказала я и ответила.

Но вместо няни в трубке раздался отчаянный вопль Степана:

— Мама! Мама-а-а! Кеша сломал хвост! Совсем! Он теперь не динозавр, а ящерица!

Я зажмурилась. Виктор смотрел на меня, и в его серых глазах впервые мелькнуло что-то человеческое. Не интерес. Не расчет. Тёплое изумление.

— Стёпа, — сказала я, стараясь не рассмеяться и не расплакаться одновременно. — Я сейчас не могу. Позови тётю Олю.

— Она не умеет лечить попы!

— Это хвост.

— Нет, мама, это попа!

Я прикусила губу. И в этот момент Виктор тихо, совсем тихо хмыкнул.

Потом ещё раз.

А потом улыбнулся — по-настоящему, открыто, с тем редким внезапным теплом, которое делает опасного мужчину ещё опаснее.

— Передайте Кеше, — сказал он негромко, когда я отключилась, — что у меня есть отличный мастер по сложным травмам хвоста.

Я уставилась на него.

— Вы сейчас шутите про динозавровую попу?

— Я владелец сети клиник. Должен же я с чего-то начинать семейную медицину.

И вот тут, вопреки всему, я рассмеялась.

Тихо. Неверяще. Устало. Но впервые за очень, очень долго — по-настоящему.

А потом поняла, что это плохо.

Потому что если женщина в моей ситуации начинает смеяться рядом с мужчиной, который предлагает ей фиктивный брак, значит, судьба опять задумала что-то очень сомнительное.

И, как обычно, без моего согласия.