В любом случае, завтра начинается обучение, так что мне лучше лечь спать. Я сижу на старых качелях на крыльце у женщины, с которой меня познакомила Лиз, она сдала мне комнату в аренду. Дом находится прямо на окраине города, между Каллиопой и Пелионом, где недвижимость более доступна. Пелион — тоже красивый город, хотя я его почти не видела. С того места, где я сижу, мне виден берег, и там, вероятно, тихо, спокойнее, хотя сама я предпочитаю суету Каллиопы. В любом случае, мне нравится это озеро, разделяющее два города. А в доме, где я живу, уютно и чисто, и никому не приходится шептаться, ходить на цыпочках по коридорам или бояться сесть на мебель. Именно в таком доме я хотела бы когда-нибудь завести семью.

Мысли о семье заставляют меня немного скучать по Мад-Галч. Но я твердо намерена провести здесь весенние каникулы и заработать столько денег, сколько не смогу дома. Когда я уходила, эта грязь не подняла никакого шума, так что, думаю, она разрешила мне уйти. И, Господи, как же приятно отдохнуть от этого чертова бара и этих скрипучих доков.

У меня также хорошие предчувствия по поводу этого места. Я понимаю, почему Лиз так любит Пелион, несмотря на то что ей здесь приходилось нелегко.

Что касается меня? Я чувствую, что что-то замечательное за углом.

Я закрыла дневник, желая закончить на этой обнадеживающей мысли, а не на последней странице, в тот день, когда она оставила Каллиопу, — это было уже совсем другое ощущение. Руфус встал и подошел к тому месту, где я сидела, лег рядом со мной и положил голову мне на бедро. Я почесала его подбородок, наклонив голову и глядя ему в глаза. Нет, для моей матери все в Каллиопе закончилось не так чудесно, как она ожидала, хотя она и настаивала, что я — лучшее, что с ней когда-либо случалось. Но это было потому, что она была моей матерью, и несмотря на то, что я, возможно, была ее якорем в Мад-Галч, она любила меня, и я чувствовала эту любовь до того дня, когда она умерла.

Я потянулась наверх, когда заметила на дне коробки краешек своей детской книжки. Прошли годы — на самом деле, больше десяти лет — с тех пор, как я ее просматривала. Спереди в пластиковую подставку для фотографий был вставлен мой снимок, где я выглядела новорожденной, и я знала, что внутри были записи о каждом из моих важных событий — первой улыбке, первом зубе, первых шагах. Моя мама заполнила таблицу моего роста, записала, какие продукты мне больше всего нравились, и написала о том, что мне пришлось накладывать швы на колено после падения с качелей, когда мне было четыре года. На этих страницах жила любовь, и я на мгновение прижала книжку к груди, нуждаясь в дополнительной дозе материнской ласки единственным доступным мне способом. Печально. Мало, но лучше, чем ничего.

Я положила книгу на кровать рядом с собой и проводила рукой по голове Руфуса, перелистывая страницы, каждая запись свидетельствовала о том, как сильно она заботилась обо мне.

— Я бы хотела, чтобы ты была здесь, — пробормотала я. Пролистала указательным пальцем оставшиеся страницы, прежде чем отложить их, когда заметила кое-что, заставившее меня остановиться. Я вернулась к пустой форме, в которой должно было быть описание моего отца, от цвета волос до профессии. От пустоты этой единственной страницы у меня всегда неприятно сжимался живот. На конверте по-прежнему не было никакой информации, но я увидела салфетку для коктейля, которая находилась между листами книги. Сбитая с толку, я подняла ее, посмотрела на незнакомый логотип на обороте, а затем перевернула. Я резко вздохнула, что заставило Руфуса вздрогнуть. — Извини, мальчик, — рассеянно проговорила, пробегая взглядом по линиям рисунка. Это был набросок моей матери, и дата под ним соответствовала месяцу и году, когда она покинула Мад-Галч. Я уставилась на рисунок широко раскрытыми глазами, пожирая его взглядом, как голодный человек поглощает долгожданную еду.

Я закрыла обложку и осторожно положила сверху салфетку, рука у меня дрожала.

— Боже мой, — только и смогла прошептать. Я никогда раньше этого не видела. Должно быть, моя мама перед смертью вложила это в мою детскую книжку.

И я знала, почему она положила ее именно в это место, даже если она не отдала его мне сразу. Возможно, она подумала, что я слишком молода. Возможно, она собиралась поделиться со мной чем-то еще позже, но это «позже» так и не наступило, и это место показалось ей идеальным для сохранения такой ценной вещи.

Волна эмоций захлестнула меня, возникло ощущение, что я попросила у матери совета, и она привела меня сюда, к этой салфетке, зажатой между страницами моей истории. И если это так, то она хотела, чтобы я пошла дальше.

Мой взгляд остановился на наброске прекрасного лица. В моей голове роилось множество вопросов, на которые я никак не могла найти ответа. Но, возможно… это потому, что ответы были не здесь, в Мад-Галч. Может быть, ответы были в том городе, где моя мать побывала так давно, в том, где был создан этот набросок, в том, где она встретила мужчину и создала меня.

Моя мать никогда не говорила ни мне, ни моим дядям, знал ли мой отец обо мне или нет, но даже если он знал и решил тогда не поддерживать со мной отношений, возможно, сейчас он сожалеет об этом. И даже если это не так, я имела право знать, кто я такая? Почему бы мне, по крайней мере, не попытаться заполнить пробелы в моей биографии теперь, когда у меня появилась зацепка, которую оставила мне моя мать. Я отвернулась, уставившись невидящим взглядом в окно, позволяя мысли, которая, возможно, всегда витала где-то на краю моего сознания, сформироваться: что, если... что, если это он притягивал меня? Мой отец. Его существование звало меня сквозь время и расстояние.

Руфус зевнул, и я погладила его за ухом, в голове у меня уже начал складываться план. Все завертелось, детали быстро прояснялись, и на ум сразу же пришел человек, который мог бы помочь. Теперь у меня был свой взгляд на этот случайный набросок, это уникальное произведение искусства.

Ночь, проведенная с Гейджем, встряхнула меня. Пару дней назад я воспользовалась этой возможностью, потому что хотела этого — я хотела его — и не пожалела об этом. А теперь передо мной открылась еще одна возможность. Разве я не была бы дурой, если бы не осуществила свой план, пока могла?

— Как ты думаешь, парень? — спросила я Руфуса, поглаживая его за ухом. — Может быть, там меня ждет что-то замечательное?

И снова перед моим мысленным взором промелькнуло лицо Гейджа. Но я быстро отогнала эту мысль. Гейдж был временным, хотя и чрезвычайно приятным развлечением. Я искала что-то гораздо более постоянное.

Я взяла свой телефон и набрала номер Кэша по видеосвязи. Мгновение спустя его суровое бородатое лицо появилось на экране. Я увидела, что он сидит за стойкой бара, и мельком разглядела Ромео, работающего у него за спиной. Мой дядя явно искал, чем бы заняться, если в будний день в четыре часа он зависал в «Пирожном и эле». Я ухмыльнулась.

— Привет.

В ответ Кассиус приподнял темную бровь.

— Я знаю эту ухмылку. О чем ты собираешься меня попросить?

— Наличные... — начала я, когда Ромео наклонился сбоку.

Кассиус нахмурился.

— Вот как.

— Раз уж ты все равно останешься дома на ближайшие пару месяцев, не мог бы ты присмотреть за собаками?

На мгновение оба моих дяди выглядели совершенно сбитыми с толку.

— Я? — наконец проговорил Кассиус.

— Ого. В чем дело? — спросил Ромео, слегка толкнув Кассиуса в бок, за что получил от своего старшего брата свирепый взгляд.

— Я не тот человек, который будет присматривать за твоей стаей. Я разбираюсь в морских обитателях, а не в собаках, — настаивал Кэш, его взгляд вернулся ко мне, воспользовавшись плечом, чтобы вернуть свое место на экране.

— С собаками все просто, — сказала я ему. — Просто кормите их, гуляйте с ними и почесывайте им животы, и они будут вечно вам преданы. Это стайные животные. Они будут просто счастливы, что вы рядом.

— Ромео, скажи этой девушке, что то, о чем она думает, не очень хорошая идея, — сказал Кассиус.

Сколько раз за эти годы я слышала эту фразу от моих родных? Я была озорным ребенком и упрямым подростком. Но это не было связано с какой-то причудливой идеей, которая пришла мне в голову пять минут назад. Всю свою жизнь я задавалась вопросом, кем я была на самом деле. Ответы, которые я надеялась найти, могли изменить мою жизнь. И мне только что представилась реальная возможность.

— Просто короткий отпуск, — сказала я.

Ромео смотрел на меня сквозь экран, и выражение его лица было одновременно печальным и полным надежды.

— Я думаю, тебе это нужно, — тихо сказал он.

У меня отвисла челюсть, и Кассиус повернул голову, чтобы посмотреть на Ромео.

— Правда? — Боже, конечно, он так считал. Потому что у него самого не было возможности поехать, и он хотел убедиться, что я получу свою передышку, если даже если она будет короткой, а потом вернусь обратно. Я собираюсь загладить свою вину перед тобой, Ромео Кастил.

— Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, правда?

— Да, — сказал он, мягко улыбнувшись, прежде чем пихнуть Кассиуса локтем. — Я помогу этому здоровяку с собаками, потому что, честно? Они, наверное, подожмут хвосты и убегут, когда увидят, что он приближается к ним. Отдыхай.

Кэш издал несколько недовольных звуков, но больше не сопротивлялся, практически незаметно наклонив ко мне подбородок, что, как я поняла, было его формой уступки. Я послала им обоим воздушный поцелуй. Ромео забрал телефон у Кассиуса.

— Я позабочусь обо всем здесь, — сказал он. — Иди, следуй за тем, что тебя манит. Куда бы это тебя ни привело.

Глава девятая

Гейдж

— О, привет, дорогой. Я не знала, что ты здесь, — сказала мама, снимая садовые перчатки и бросая их на прикрытый зонтиком столик в патио.

Я взглянул на маму, сидя на шезлонге у бассейна и постукивая кончиками пальцев друг о друга.

— Просто сделал несколько кругов. — Я остановился на минуту, наблюдая за рябью на аквамариновой воде. — Ты можешь сказать мне что-то о синем цвете?

Она удивленно и смущенно усмехнулась.

— Я бы не назвала себя выдающимся экспертом в этой области, но...

— Вон тот кусочек неба прямо над деревьями, — показал я, прикрывая глаза от солнца и указывая вверх. — Как бы ты его описала?

Моя мама посмотрела на меня с некоторым беспокойством, а затем прикрыла свои глаза ладонью и прищурилась.

— Нежно-голубой?

— Нет, — пробормотал я. — Неправильно.

Она уперла руки в бока.

— Эм, хм. Небесно-голубой?

— Ну, естественно. Но… не точно.

— Васильковый?

— Не-а.

Она издала короткий смешок.

— Извини, Гейдж. У меня закончились догадки. В чем дело? И почему ты не побрился?

Я провел пальцами по подбородку.

— Это просто щетина, мам. — Я оглянулся на нее и виновато покачал головой. — Прости. Это... э-э, рекламная кампания, над которой я работаю. Это создает проблемы команде. — Я взял стакан, стоявший рядом со мной, и отхлебнул виски, которое налил из отцовского запаса в домике у бассейна. Я пил нечасто, и уж точно не перед ужином, но, черт возьми, то тревожное чувство, с которым я боролся, за последнюю неделю только усилилось, и мне казалось, что я вот-вот взорвусь.

Моя мама посмотрела на напиток.

— Ну, ты сам разберешься. Ты всегда так делаешь. Но если ты хочешь спросить человека, который знает о оттенках синего больше, то я сейчас встречаюсь с идеальным для этого человеком в оранжерее примерно через десять минут. Ты знаешь Фейт Лоренц, владелицу художественной галереи в центре города?

— Я встречал ее раз или два. Почему она придет? — полюбопытствовал я, переводя взгляд на этот небольшой участок неба. Голубой цвет подходил, но в то же время не совсем. Я разочарованно хмыкнул, поставил бокал обратно на столик и встал. Черт возьми. Почему ты зациклился на том, чтобы описать голубые глаза женщины, которую ты больше никогда не увидишь? Какой в этом смысл, кроме как вызвать у себя мигрень?

— Она приведет с собой эксперта по оценке произведений искусства, который начал работать в галерее только на прошлой неделе. Фейт разослала письма своим клиентам, у которых, возможно, есть какие-то экспонаты, на которые они хотели бы взглянуть. Я достала несколько работ с чердака. Я понятия не имею, откуда они взялись, но... — Отдаленный звук входного звонка прервал ее, и она оглянулась на дом. — Должно быть, это они. Зайди поздороваться.

— Может быть, — пробормотал я в спину удаляющейся матери, когда она направилась к дому. У меня не было намерения заходить в оранжерею. Я не очень хорошо знал Фейт и был не в настроении вести светскую беседу о пыльных картинах, найденных на нашем чердаке. Физические упражнения не помогли, как и виски. Я решил быстренько принять душ, а потом отправится в клуб и погонять теннисные мячи, чтобы выплеснуть немного агрессии. Может быть, хоть это поможет.

Единственное, чем я мог бы занять свои мысли, так это тем, что мы обсуждали с Блейкли. Но несмотря на то, что я пообещал подумать над ее предложением, мои мысли просто не двигались в этом направлении уже несколько дней. Возможно, мне следовало пристально обдумать эту идею, потому что это имело смысл с нескольких точек зрения. И я знал, скольким людям это понравится, даже если это произойдет совершенно неожиданно.

Голубой…

Я застонал, поднес руки к вискам и помассировал их. Да, я подумаю о предложении Блейкли, но не сейчас. Спешить было некуда. До момента, когда придется принимать решение, оставалось еще много времени, и я подумал, что в любом случае лучше позволить событиям протекать естественным образом. Даже если я отчаянно пытался переключить свои мысли на что-то другое, пока пытался по памяти найти название странному оттенку голубого.

Я вошел в домик у бассейна и снял плавки, звуки приглушенных голосов, доносившихся из-за открытых французских дверей, ведущих во внутренний дворик, едва доносились до того места, где я стоял. Я потянулся за полотенцем и обернул его вокруг талии, когда услышал, как вдали раздался смех, а затем затих. Я резко поднял голову и, выронив полотенце, бросился на знакомый звук.