— Я сейчас отнюдь не казан, в котором можно приготовить харчо — ножек нет, одна ручка осталась, как у ковшика, товарищ Сталин.

Евдокимов понимал, что дерзит, и кому вообще не положено в таком тоне говорить — но злая шутка вырвалась сама по себе. Но так вышло, что остался жив невероятным чудом, хотя на себе понял, что такое получить очередь из «крупняка» — немецкий пилот оказался удивительно метким, или так наклонил самолет — три 20 мм снаряда попали точно по конечностям. Первый в правое колено, второй ниже левого бедра, а третий угодил в локоть щуйцы. Оторвало все на хрен — должен был прямо на месте скончаться от кровопотери, но быстро передавили конечности веревками и ремнями, перевязали обрубки, и через пять минут доставили в полевой госпиталь стрелкового корпуса, отведенного в резерв, и штаб которого они ехали проверять. Находящего без сознания командующего фронтом прооперировали, сделали переливание крови, в общем, не дали ему умереть сразу. Доставили в Одессу, туда уже прилетел главный хирург РККА Бурденко. Николай Нилович и настоял, чтобы его отправили до полного выздоровления в Крым — почему-то счел, что климат послужит лучшим лекарством к выздоровлению.

И не ошибся, так и произошло на самом деле — через три недели Евдокимов немного оправился, начал говорить, хотя страшно болели уже не существующие ноги и рука. Хотелось выть — стали колоть морфий, спас, как ни странно маршал Шапошников, прилетевший в Крым на неделю, тут Борис Михайлович хоть дышать стал нормально, перестал хрипеть. Сразу занял делами — просто сказал, что генштабисту ноги и руки не важны, голова должна правильно думать. А ему тем более служить нужно — от должности никто не отстранял, и протянул черные петлицы с четырьмя звездочками на каждой и эмблемой со скрещенными орудийными стволами вверху.

Вот это и удивило больше всего — Евдокимов всю жизнь прослужил в пехоте и артиллерии, а тут неожиданно перевели в артиллерию. Маршал просто сказал, что раз пульбаты получив пушки и минометы, теперь именуются артиллерийско-пулеметными, то и «уровские» части и соединения тоже стали таковыми, но без передачи в прямое подчинение командующему артиллерией РККА, а с сохранением прежнего порядка управления.

Продолжая лежать на койке, Василий Павлович, которого на самом деле не отрешили от командования укрепрайонами, принялся за работу, вернее по-настоящему «впрягся» — и даже не заметил, когда самостоятельно перебрался в кресло на колесах, и сам посетил санузел. А еще на правую ногу соорудили протез, но раньше мая скакать с костылем на одной «полу-ноге» все равно не получится — силы пока еще не те. И вот его доставили самолетом в Москву, и сразу с «корабля на бал» — в кабинет к Сталину…

— Ковшик тоже в хозяйстве полезным является, по туруханской ссылке знаю, сам выстрогал. И очень важным в доме — из него всегда напиться можно. Или наполнить тот же чайник — не лить же воду из казана или ведра. Это хорошо, что к вам вернулось чувство юмора — порой очень нужно уметь пошутить, товарищ Евдокимов, это помогает.

Сталин усмехнулся, и посмотрел на Василия Павловича пристально, но доброжелательно, даже показалось, что «хозяин» прячет улыбку в усах.

— Как вы оцениваете ситуацию на фронте? И что будет летом?

Вопрос не застал врасплох — именно последнее время Евдокимов этим только и занимался, маршал очень требовательно к нему относился, документы и сводки получал каждый день, анализируя обстановку вместе с группой прикрепленных специально к нему офицеров Генштаба. Два раза получил «втык» по телефону — в манере укоризны, подвел Бориса Михайловича, ошибся в расчетах, и было очень стыдно. Знание той войны уже не выручало — ситуация кардинально изменилась в лучшую сторону.

Заканчивается февраль, но линия фронта сейчас как на середину июля — контрнаступление оказалось достаточно успешным, все же удалось местами выйти к «старой» границе. Наибольший результат оказался у Ленинградского и Северо-Западного фронтов. Там Шапошников сосредоточил большую часть полков тяжелых КВ, стрелковых корпусов с лыжными бригадами, а вот группу армий «Север» немцы так и не усилили, да и танков там осталось на батальон. И попали — «ленинградцы» вернули Эстонию и Псков с Островом, продвинулись вглубь Лифляндии, не дойдя немного до Двинска и Риги. СЗФ генерал-полковника Ершакова отбил у врага Себежский и Полоцкий укрепрайоны, освободил Витебск, растянул позиции по Двине.

Западный и Центральный фронты выйти на Березину не смогли, хотя полностью срезали «смоленский выступ», и снова заняли «Витебские ворота». Там Гудериан «подыграл» — вывел свою 2-ю танковую армию из возможного «котла». Успел «шнелле-Гейнц», а то мог «второй Демянск» получится, а то и несостоявшийся «Сталинград». Но 2-ю танковую армию сильно потрепали, как и 9-ю полевую, фронт восстановился по Днепру, как в июле. А вот на южном направлении контрнаступление провалилось, только немного продвинулись в Полесье, отбив Мозырь, да в устье Днепра укрепились, оттеснив немцев от Николаева и Херсона на полсотни верст. Главное — удержали Рыбницу, Тираспольц и Вознесенск, хотя Балту и Первомайск немцы все-таки взяли. И вот такими результатами в Ставке были недовольны, хотя сам Евдокимов им радовался — как не крути, но РККА сейчас не умела наступать, не научилась. Но успеха этой зимой достигла, и на то есть причины. И первая по важности — немцы не уничтожили летом-осенью многие десятки соединений, перманентная мобилизация позволила удвоить численность войск на фронте. Полностью сохранились стрелковые корпуса, их стало даже несколько больше — номера подвалили к сотне, что на самом деле случилось только к 1944 году. Число полевых армий возросло до полусотни, по три-четыре стрелковых дивизий, и по одному, редко два стрелковых корпуса трех бригадного состава — по сути, усиленная дивизия, превосходящая таковую в вермахте. Небольшие объединения по составу, но их очень много, а на главных направлениях уже сформировали более сильные, из одних только корпусов, «ударные армии». Их только пять — но этой зимой они себя показали. Главное — количество танковых корпусов решено довести до двадцати одного, увеличить к лету еще на девять, и свести в них все оставшиеся отдельными бригады. И каждый сам по себе сила — в каждом будет до четырехсот танков и САУ к лету, и половина из них «тридцатьчетверок», чуть ли не втрое больше, чем в рядах германской панцер-дивизии…

— Контрнаступление выдыхается, товарищ Сталин. Мы добились многого, но пора остановится и начинать копить резервы. Летом, думаю, уже в мае, противник сам перейдет в наступление, и лучше встретить фашистов на крепких позициях, постараться обескровить и вымотать.

— Вы правы, товарищ Евдокимов, мы еще недостаточно сильны, чтобы изгнать немцев. У нас мало самолетов, большие потери в танках, которые нужно восполнить за эти три месяца. У меня для вас будет поручение — Япония напала на США, но президент Рузвельт нам помогать будет. Думаю, вам следует лично разобраться с ленд-лизом, я прочитал вашу записку. От этой помощи многое зависит, к тому же ваш полет в Америку покажет силу нашего духа, решимость продолжать войну, и желание победить врага…

За 1942 год в Германии произвели порядка восьми сотен штурмовых орудий, причем все они, кроме выпуска января-февраля (90 машин) получили длинноствольные 75 мм пушки, которые уже свободно могли расстреливать «тридцатьчетверки». Но к летнему наступлению таких САУ на фронте было еще мало, в боях за Харьков участвовало только несколько дивизионов…