В этой жизни в тюрьмах я бывал. Перед Долгой Осадой, пока опускался на дно общества, приходилось. И пусть туда я обычно попадал в «состоянии нестояния», зато потом, отсиживая положенный срок, научился определять, кто есть кто среди заключённых, и какие расклады у местных сидельцев. Можно сказать, у меня был глаз-алмаз.

И сейчас я видел чёткий расклад: семнадцать из двадцати двух человек здесь были из тех, кто в обычной ситуации никогда бы не объединился между собой. Разбойники, воры, контрабандисты, душегубы и просто бузотёры. И если эти ребята выступают в одном строю, значит, объединились против кого-то другого. А кого?

Достаточно было посмотреть на пятерых оставшихся, чтобы понять. Объединились против них. И не только с целью поставить на место. Их целенаправленно унижали. Я спокойно обернулся к решётке, посмотрел на соседние камеры — та же картина. И вот тут у меня в голове что-то щёлкнуло, и недостающие кусочки картинки встали на места.

И странные обвинения, и поспешный арест, и военные в камерах, и стремительное падение Губуна… Кто-то там, в командовании, крупно облажался, как говорили в моей прошлой жизни. А чтобы больно не прилетело, повесил вину на других — и теперь выгораживал себя, попутно ломая тех, кто мог бы рассказать правду.

Ошибка, правда, вышла с Ситранисом, который был командованию неподсуден. Потому как не был приписан к войску, а просто состоял в моём отряде. На него вся надежда и оставалась. Впрочем, я и в камере мог неплохо устроиться… Жаль, что исключительно до прихода орды. А дальше пришлось бы хорошенько покрутиться. Чтобы выбраться и из камеры, и из города, и вообще из Приречья. И, главное, чтобы вытащить из грядущей задницы своих людей.

Обернувшись к сокамерникам, я снова внимательно их осмотрел. Кто-то из них, по тюремным традициям, «старшой», вот его и надо валить первым. Поначалу я всегда так делал в Кечуне, и всегда работало. Потом, правда, научился вписываться в атмосферу, потому что так было спокойнее и выгоднее… Однако сейчас второй вариант мне не грозил.

Местная преступная братия честно отрабатывала заказ. Поэтому и был в каждой камере такой схожий состав из преступников и военных. Да и военных наверняка приводили по одному, чтобы преступникам легче было давить. Всё-таки военные — они хоть чему-то, но обучены. Организаторы всего этого представления решили не рисковать.

Я бросил взгляд на военных в своей камере и понял: не помощники. Их уже успели поломать. Не до состояния безвольного тела, конечно, но запугали изрядно. У одного пальцы как-то не так в стороны смотрят, другой в кровоподтёках и синяках, а ещё один, совсем молоденький, вообще плачет…

Нет, эти мне точно не помогут. Им ещё веру в себя восстанавливать после разного рода унижений. Я же всю эту разбойную братию знаю, они страсть как любят самоутверждаться за чужой счёт.

— Гляди, свежее мясо… — с напускной ленцой донеслось от группы сидельцев.

— Ещё один служивый. Будешь нашим служкой? — насмешливо добавил кто-то ещё.

— Пусть вёдра вылизывает! — весело поддержали из группы.

Они заржали. Я промолчал. Старшого найти не удавалось. Что и неудивительно, тут же с миру по нитке в камеру собрали. Может, и не выделился ещё…

Но!

А чего я, собственно, кулаками пытаюсь дело решить? Их семнадцать рыл, а я — один и без оружия. Мне как-то и против шести удавалось выстоять. Но выстоять — не равно победить. Против семнадцати можно и не мечтать. Верно? Но я же не только воевода, наёмник и просто славный парень, несмотря на то, что мрачный и неразговорчивый.

Я ещё и шептун. А это даёт преимущества, знаете ли.

Я оглядел камеру вновь, уже более предметно. Грязи на полу хватает, как и песка. Природные жидкости можно заимствовать из ведёр. Вонюче выйдет, конечно… Зато и аргументы у меня станут убедительнее.

Уголовники, между тем, начали приближаться ко мне. Неспешно, с ленцой, как люди, которые делали это уже много раз и знали, что жертве некуда деваться. Они обходили меня с двух сторон, отрезая от решётки. В камере напротив зашевелились — там, в таком же полумраке, сидели такие же заключённые, и теперь они прильнули к прутьям, радостно улюлюкая:

— Давай, в этот раз пожёстче!

— Служивых учить надо!

— Его очередь пол вылизывать!

— Пусть знает своё место!

Я закрыл глаза и начал шептать. Негромко, почти беззвучно, но достаточно, чтобы мир подчинился. Грязь и песок на полу вздрогнули, поднялись в воздух и закрутились тонкими нитями вихрей. Песчинки, раскрученные до такой скорости, что их не было уже видно, помогали в споре даже с демонами песка. Подчиняясь моей воле, вихри хлестнули по уголовникам.

Они заорали. Разом, все семнадцать, хватаясь за глаза, за лица, с которых стекала кровь. Песок резал кожу, забивался в нос, в рот. Кто-то попытался броситься на меня, но вихрь быстро поставил его на колени, а потом отправил обратно к стене. Кто-то кинулся к стенам, надеясь укрыться, и врезался в вёдра. Два из них опрокинулись, и содержимое хлынуло на пол, смешиваясь с грязью. Вонь стала такой нестерпимой, что сложно было не поморщиться.

— Кто-то сегодня будет вылизывать пол… — пробормотал я.

Сквозь вопли и проклятия уголовников я услышал в коридоре топот… И немедленно отпустил шёпот. Вихрь опал, песок осыпался на пол. Уголовники, покрытые порезами, с ужасом смотрели на меня, вжимаясь спинами в стены. Военные, наоборот, оживились, но благоразумно молчали.

К решётке подбежали трое тюремщиков. Один вцепился в прутья, оглядел камеру и заорал:

— Что за крики⁈ Кому зубы выбить⁈ Что у вас происходит, а⁈

Из камеры напротив тут же завопили:

— Вы кого привели⁈ Он шептун! Ополоумели шептуна в общую камеру сажать⁈

Кстати, я успел обернуться и запомнить урода, который сейчас рот открыл.

Тюремщик тоже развернулся к кричавшим:

— Заткнись! Нет тут никакого шептуна! Наёмник это!

— Есть! Мы видели! Он вихрь поднял! Прямо из грязи! — закричал ещё один правдоруб и заткнулся, поймав мой заинтересованный взгляд и добрую улыбку.

Вот не понимаю, чего они возмущаются? Сами же просили пожёстче. Ну и вот, прямо как заказывали.

— Сказал, заткнись! — тюремщик ударил дубинкой по решётке. — Ещё один звук, придём и всем подряд кости ломать будем! Поняли⁈

В камере напротив притихли. Тюремщик повернулся ко мне, а я, наоборот, отвернулся, разглядывая свою камеру и разгром, который учинил. Дубинка просунулась сквозь прутья и чувствительно ткнула в мою спину.

— А ты, — процедил тюремщик, — сел и не отсвечивай. Понял?

Я сдвинулся ровно настолько, чтобы этот умник не мог снова меня ткнуть. И продолжил стоять, но теперь повернулся к нему лицом. Тюремщик что-то забурчал себе под нос, однако нарываться не стал.

Постояли мы так ещё где-то сотню ударов сердца, и тюремщики-таки отправились восвояси. А я дождался, когда они уйдут подальше, и поднял в нашей камере одного песчаного воина — на большее грязи не хватило.

После чего подошёл к решётке, посмотрел на камеру напротив и улыбнулся.

Там кто-то начал жалобно подвывать. А потом уже поскуливать начали все, когда грязь в их камере сформировалась в фигуру «нашёптыша» в чёрных доспехах и с топором.

— А тех двоих стукачей, которые рты открыли и тюремщикам начали лить, найдите и окуните пару раз в вёдра… — озвучил я «соседям» напротив, причём очень добрым голосом. — А кто ещё додумается пасть свою распахнуть, больше её не закроет. Это я вам обещаю.

Я медленно развернулся к своим сокамерникам. Те уже сгрудились у стены с вёдрами, и сами заблаговременно вымазавшись в испражнениях. Однако продолжали на меня злобно смотреть. Видимо, урок вежливости не был усвоен.

— А теперь вы… — я на миг задумался.

На что один из сокамерников, мужчина средних лет, с лысиной, половинным набором зубов и пустой глазницей мне заявил:

— Пусть ты и шептун, а дрыхнуть тебе надо!

— Мне да, — согласился я и указал на песчаного воина. — А вот ему — нет.

Ну а раз «старшого» я только что выявил, вернее, он сам проявился, надо было пользоваться ситуацией.

— А ну-ка выбей ему второй глаз, — приказал я «нашёптышу».

Метнувшись вперёд, тот нанёс молниеносный удар пальцем левой руки. Вопль ослепшего бандита прокатился по тёмному коридору. Громко вышло, я даже поморщился, ожидая снова услышать топот тюремщиков. Однако тех, видимо, одиночные вопли не смущали, исключительно серийные.

— Сволочь! Ублюдок! — ревел ослеплённый бандит.

И тем самым нарывался на закономерный в такой ситуации вопрос:

— Тебе язык, что ли, жмёт, падаль? Так продолжай вякать. У тебя наверняка и ещё есть, что отрезать, — я снова улыбнулся и посмотрел на притихших бандитов. — А вы пока начинайте… Что там предлагали мне? Вылизать языком камеру? Отлично! Тогда начинайте, вам уже пора!

Конечно же, мы всем коридором стали лучшими друзьями. Сначала мои добрейшие сокамерники навели чистоту в камере. Грязь я и без них уже собрал, а они постарались, чтобы внутри ничем не пахло. Они сами, правда, теперь пованивали, как и часть лежаков… Но если сместить их на одну сторону камеры, а себя и военных на другую — вроде и терпимо.

С остальными камерами я решил дружить, когда наступила ночь и ленивые тюремщики перестали бдить. То есть выпили, закусили и захотели подремать в караулке. В песчаных людях силищи много. Прутья клетки мне слегка разжали, чтобы я мог выставить в коридор голову. Ну а дальше дело техники. Шёпот можно направить туда, куда направляешь взгляд.

И вскоре ещё один «нашёптыш» возник за решётчатой дверью, отделявшей коридор от лестницы. Он прошёл к комнатушке, где дремали тюремщики, осторожно разжёг дрова в жаровне и закрыл дверку. Я с прошлой жизни отлично знал, какова совместимость пожара и пьяного. И в этом мире дело обстоит так же, Вечное Дитя не даст соврать.

Вскоре «нашёптыш» снова зашёл к тюремщикам, чтобы забрать связку ключей. Возился он, надо сказать, долго. Тюремщики угорели быстрее, но что делать… Я знал, что песчаные воины заточены только под одну задачу — убивать. Это они умеют делать всяко и разно. А объяснить им, что надо сгрести ключи со стола — задача почти непосильная.

Следующей сложностью было передать ключи от одного «нашёптыша» другому. Однако и тут мои верные помощники справились. Ну а дальше ключи прибыли ко мне, и я предупредил своих сокамерников, что иду немного прогуляться. Поэтому шуметь не надо, а надо не шуметь.

И вскоре все камеры коридора уже знали, что я умею шептать, зато очень не люблю шутить. Эти славные парни сразу же поняли, какие полезные люди — наши военные, и почему не надо их обижать. Иначе вдруг, как бы невзначай, придёт фигура в чёрной кривой броне с острым топором и сделает очень-очень больно.

— Тень тебе в полдень, Лашнах! — я остановился у одной из камер, приветствуя знакомого тысячника.

— Да уж как-то не к месту сказано, Ишер… — заметил тот, еле двигая распухшими губами.

— Ну почему же? — удивился я. — Я тут задерживаться не собираюсь. И вас постараюсь вызволить. Будет вскоре и над тобой полдень. Вот тогда тень и пригодится.

— Ну это вряд ли… Со службы меня уже погнали, — отозвался тот. — Так что…

— Значит, иди ко мне в отряд. И не один, а вместе со всеми, кого здесь держат, — предложил я. — У меня много людей под Мерханом погибло. Восполнить надо. В моём отряде кормят, поят, одевают, обучают, дают оружие и снаряжение. Не пожалеешь, в общем.

Само собой, Лашнах недолго отказывался. Куда ему было деваться… Как и попавшим под каток воинам в других камерах. Я ещё погулял по коридору, громко рассказывая длинную историю о том, как один расстроенный в лучших чувствах шептун решил отомстить паре тысяч человек и превратил их жизнь в кошмар на многие годы.

Откровенно говоря, историю я выдумал на ходу, как и многочисленные наказания, которые шептун применял к своим обидчикам в разных ситуациях. Надеюсь, что преступников проняло, и когда я выйду из тюрьмы, им не придёт в голову снова гнобить военных в течение хотя бы пары дней.

Так-то они люди пропащие, через десять лет никем себя не видят, как ни спрашивай. Однако даже год с теми ужасами, которые я напридумывал — это не очень весело. В общем, нагулявшись и наобщавшись с дальними соседями, я вернул ключи на место. Отозвал всех «нашёптышей», кроме одного — в моей камере — и лёг спать.

Почему я был так спокоен? Потому что шептунов нельзя посадить в тюрьму без одобрения совета шептунов. И я об этом отлично помнил, когда меня утром брали под арест, но говорить не стал, чтобы самому попасть в места не столь отдалённые и разобраться в ситуации.

Разобрался.

Вот только топор и щит было жалко до слёз. Я очень надеялся, что Мариатидис сумеет быстро поставить весь Ферунд на уши. И юный регой не подвёл.

Разбудили меня довольно скоро. Один из военных в моей камере растолкал и сообщил шёпотом, что в коридор заходят какие-то люди. Я сразу же отозвал последнего «нашёптыша» и вновь сделал вид, что сплю.

— Угорели, подлюки! Ну это ж надо!..

— Где эта камера?

— Вот… Тут она! Кто тут воевода Ишер? — перед нашей решёткой остановился незнакомый регой и двое новых тюремщиков.

— Мои приёмные часы уже закончились! — повернувшись лицом, но не вставая с лежанки, сказал я. — Следующий приём после завтрака…

— Что, совсем никак нельзя? — уточнил регой, под удивлёнными взглядами тюремщиков.

— Совсем… Не положено! — отозвался я.

— А к… Когда у них завтрак? — обернулся регой к двум опешившим служителям тюрьмы.

— Да у них… Это… — первый тюремщик замялся и покосился на второго.

— Их один раз в день кормят, в обед! — без лишнего смущения пояснил второй.

Врут, бессовестно врут. Обед нам вчера тоже забыли принести.

— Вы что, совсем тупые? — возмутился, между тем, регой.

— Так нет же…

— Завтрака….

— Так сделайте его!!! — заревел регой, принявшись гнать тюремщиков пинками куда-то за пределы моей видимости. — Прямо сейчас!!! Живо, идиоты!!!

Я понятия не имею, откуда эти ребята так быстро взяли еду и флягу с кисловатым пивом… Сильно подозреваю, что кто-то из них пожертвовал перекусом. Но, главное, завтрак прибыл в моё распоряжение очень скоро.

— Воевода, пожалуйте! — вежливо, для разнообразия, сообщил один из тюремщиков.

— Ага, — я радостно отобрал флягу, еду и, оценив объём, предупредил: — В таком случае приёмные часы начнутся через полчаши.

— А побыстрее можно? — нетерпеливо спросил регой.

— Так и быть, пусть начинаются сейчас… — отозвался я, запихивая остатки еды в рот и запивая пивом. — Если очень надо, всегда готов пойти навстречу.

Сам собой, выпустили пока только меня. Но лиха беда начало. Я был почти уверен, что ситуация сложится в мою пользу. Надо было только завиноватить всех вокруг так, чтобы расплатиться не могли.

И первым делом я потребовал вернуть моё имущество. А именно: топор стальной с гравировкой вдоль лезвия, кошель с нужной суммой монет, печать наёмника и щит стальной с усилением, он же подарок одного знатного человека.

Естественно, мне принесли железный топор, горсть меди с серебром и квадратный щит, сколоченный из грубых досок. Всё ровно по описи. Под которой, само собой, не было ни моего давешнего комментария про враньё, ни мало-мальски похожей на мою подписи.

И тогда мне срочно потребовался «иух помойный», который эту опись составлял.

Составитель описей ещё был на работе. Однако это оказался совсем другой человек. Совсем не тот, который принимал у меня имущество. Пришлось немного надавить на этого другого, чтобы выдал, кто ему приказал опись составить. Вот тогда и всплыло имя чиновника.

— Воевода, а, может, ты и так со мной пройдёшь? — нетерпеливо вопрошал регой на каждом этапе поисков.

— Ну и как я с тобой в таком виде-то пойду? — я указывал на свою не самую чистую одежду, от которой вдобавок ощутимо несло.

— Так, может… Найдём тебе оружие, одежду, доспех! — предлагал регой.

Но я терпеливо повторял, что топор — семейная реликвия, заговорённая и могущественная. Щит — подарок очень важного регоя из Междуречья. А деньги — вообще дело чести. Меня же ограбили! А доспех — и вовсе штука неповторимая. Просто работает исключительно на мне, видимо.

Знакомого уже чиновника доставили где-то через полгонга. Вместе с ним в тюрьму привезли мой топор и щит. Сбыть их он не успел, как сказали конвоиры. Деньги мне тоже обещали возместить. А вот доспех… Доспех, к сожалению, ушёл очень быстро. Хорошие доспехи всем нужны. Орда ведь наступает.

Пропажу мне обещали вернуть. А пока просто дали переодеться в чистое и вывезли из тюрьмы. Куда именно меня везут, я не знал.

Но, судя по направлению, это был первый круг Ферунда.