– Они не рыжие. Они оранжевые. Это какие-то демоны. Теперь, когда людей больше нет, Aд, должно быть, переполнился, лопнул по швам или что-то в этом роде.
– Чувак, это же сюжет фильма!
– Какого фильма?
– "Ночь живых мертвецов". Когда в Aду нет места, мертвые будут ходить по земле. Или типа того. И это не зомби. Это мутанты.
– Какая разница. Моя точка зрения в том, что это не имеет никакого отношения к нему.
– Кроме того, что он начал все это. Он сделал первый выстрел. Что, если... я имею в виду, что, если это химическое оружие пришло не из Северной Кореи? Что, если оно было нашим? Что, если оно было из самой Америки? Какое-то дерьмо, которое придумал главный идиот, чтобы сделать всех похожими на него?
– Как веселящий газ Джокера, который делает кожу белой? Теперь кто бредит? Ты черпаешь теории из комиксов.
– Или... он черпал вдохновение из них.
– Они не рыжие!
Они повернули за угол, и улица впереди была забита этими тварями. Тридцать или сорок из них с кожей цвета кожуры апельсина и волосами цвета попкорна, бродящих вокруг старой закусочной, набивающих рты заплесневелыми, гнилыми, радиоактивными гамбургерами и картошкой. Они синхронно повернулись и побежали к "Хаммеру".
– Блин!
– Видишь! Видишь! Я же говорил тебе, что эти твари оранжевые!
– Серьезно? Это не время для "я же говорил"!
– Прежде чем я сдохну, я хочу услышать, как ты признаешь, что я был прав.
– Мы не умрем, парень. Я перееду этих тварей!
– Нет! Сдай назад! Включи заднюю! Если ты врежешься в них, мы застрянем и будем окружены.
Рашад потянулся к рулю, но Мэтью оттолкнул его. Они боролись мгновение, но когда Мэтью нажал на газ, Рашад уступил. Он не хотел быть причиной того, что они разобьют "Хаммер" и их обоих сожрут заживо. Он приготовился к удару, когда автомобиль врезался в толпу мутантов цвета чипсов.
Твари даже не пытались убраться с дороги. Вместо этого они побежали прямо на "Хаммер", врезаясь в него с жалкими маленькими ударами, которые едва оставляли вмятину на решетке радиатора. Внедорожник раздавил больше дюжины из них, прежде чем сломанные и раздробленные кости пробили шины, а река крови и внутренностей забила двигатель. "Хаммер" даже не покатился. Он просто остановился.
– Блин! Похоже, нам придется драться, ты, гребаный мудак!
Рашад держал по пистолету в каждой руке, когда выбил дверь внедорожника и выпрыгнул наружу, стреляя в наступающую толпу оранжевых и желтых. Мэтью схватил дробовик, повесил ленту с патронами на плечо и начал стрелять. Одна особенно мягкая и рыхлая тварь неуклюже побежала вперед, поскользнулась и упала в крови и кишках своих раздавленных собратьев. Она упала у ног Мэтью, прежде чем смогла дотянуться до него, и Мэтью размозжил ей череп прикладом дробовика, затем поднял оружие и выстрелил дважды в двух других, прежде чем остановиться, чтобы перезарядиться. Они наступали слишком быстро.
– Беги! Беги, ты, идиот!
– Не называй меня "идиотом"! – закричал Мэтью в ответ, но Рашад уже убежал по улице.
– Черт. Подожди меня, сукин сын!
– Пошел ты! Догоняй!
Мутанты с отвисшими челюстями, сырно-оранжевого цвета, побежали за ними, спотыкаясь и натыкаясь друг на друга, издавая фыркающие звуки и, казалось, непристойно скалясь на Мэтью и Рашада, как на двух порнозвезд в номере отеля в Лас-Вегасе. Мэтью тоже побежал.
– Давай! – крикнул Рашад, все еще на несколько метров впереди Мэтью, хотя здоровяк изо всех сил пытался сократить расстояние между собой и своим маловероятным соседом.
Им наконец удалось оторваться от толпы мутантов настолько, чтобы замедлиться и перевести дух, отстреливая нескольких тварей, которые почти догнали их.
После нескольких глубоких вдохов они снова двинулись в путь. Не бегом, просто быстрым шагом. Они повернули за еще один угол и резко остановились. Прямо посередине улицы стояло знакомое лицо. Это был один из мутантов. Этот был одет в мешковатый, не по размеру, синий костюм, толстый красный галстук, свисающий ниже его раздутой талии, и красную бейсболку "Сделаем Америку снова великой".
– Ну, блядь, это, наверное, шутка!
– Я тебе говорил! Я говорил! Все еще рад, что голосовал за него? Почему бы тебе не подойти и не сфотографироваться с ним? Взять автограф.
– Ладно-ладно. Ты доказал свою точку зрения. Это ничего не доказывает.
– Нет. Но это, блядь, будет приятно!
Рашад забрал дробовик у Мэтью, засунул пару патронов из ленты, висящей на плече здоровяка, и зарядил их. Слюнявая, фыркающая, мутировавшая тварь неуклюже двинулась вперед, тряся двойными подбородками под лицом-тыквой, бросаясь в атаку. Рашад шагнул вперед и сунул дробовик прямо в лицо существа, нажав на спуск, разнеся верхнюю часть черепа и скудное содержимое черепа по асфальту.
– Ты объявлен в импичмент, ублюдок!
– Стало легче?
– Да, немного.
– Я бы все равно не голосовал за Хиллари.
Рашад просто покачал головой.
– Неудивительно, что этот мир покатился к чертям. Мы получили то, что заслуживали.
Перевод: Джей Арс
Я ненавидел вкус пота, сигарет и пива, пока не попробовал его в ту жестокую зимнюю ночь, когда мы поцеловались. У Миранды были крашеные рыжие волосы, бледная кожа и пестрая татуированная мозаика из черепов, демонов, вампиров, воронов и надгробий, стихов Эдгара Аллана По, Шарля Бодлера и Лотреамона, текстов Depeche Mode, The Cure и Skinny Puppy. Я читал ее, как книгу, когда раздевал ее, целовал тексты Depeche Mode, предаваясь греху, делая свою гребаный жизнь выносимой.
В ту ночь мы делились секретами, прижавшись друг к другу в наших кожаных куртках с шипами, в мрачных тенях заброшенного, полуразрушенного здания банка, построенного к двухсотлетию. Я рассказал ей о девушке, разбившей мне сердце, пока она сосала мой член, и я проливал злые, неосознанные, катарсические слезы, сжимая ее горло, трахая ее горло, пока она не плакала жидкими тенями черной туши. Миранда рассказала мне об отце, который лишил ее невинности, пока она освобождала свою грудь из рваного черного кружева и давала мне свой сосок.
Мы давали обещания, когда трахались на холодном бетоне в мрачных тенях – тенях, экстатически трахающихся в тенях. Я пообещал ей, что буду трахать ее в крови ее отца, целуя путь вниз по стихотворению Бодлера из "Цветов зла":
Моя юность была лишь темной грозой, кое-где пронзенной солнечными лучами.
Я хотел быть ее солнечным лучом, думая, пробуя металлический привкус менструальной крови, когда я лизал ее до оргазма. Она пообещала быть моим мстительным ангелом, моей валькирией, моей Бонни, когда она направляла меня внутрь сладкого, влажного жара в центре ее.
Мы шептали о перерезанных глотках, кастрации и мастэктомии, о трахе черепа и пытках яичек, когда совокуплялись, как звери, как демоны, потные ангелы, движимые гормонами, яростью и гневом, сдирая колени и спины о холодный бетон, холодный, как бессердечные сердца. Мы шептали о чувственном звуке их криков, их мольб, их сожалений, их хриплого, булькающего, затихающего дыхания смерти, и ее "киска" сжималась, когда она снова достигала оргазма. Она обвила ногами мои бедра, не позволяя мне вытащить, когда я рычал, проклинал Бога и кончал внутрь нее. Никаких противозачаточных, никакого презерватива, никакого теста на ВИЧ – 1988 год, разгар кризиса СПИДа. Это было падение в доверии, кровное обязательство, связь глубже, чем детская клятва на мизинцах.
Взошло солнце – мы сжались от него, как злые создания, цветущие только во тьме. Сговор на убийство, скрепленный спермой и менструальной кровью. Мы ехали в поезде, прижавшись друг к другу, пряча наши хмурые лица от пассажиров в час пик, в кожаных куртках друг друга, утыканных шипами. Пожилая женщина в медицинской форме нахмурилась и покачала головой, пока Миранда поглаживала мой складной нож через черные кожаные штаны, а я лизал лезвие топора, спрятанного под ее курткой.
- Это ее остановка, – сказал я, имея в виду не Миранду, а ту девушку, что разбила мне сердце, ту, что была должна мне сердце.
Мы спрыгнули с поезда, щурясь от бледного декабрьского солнца, как злые создания, цветущие только во тьме. Мы вприпрыжку побежали к дому Крисси, предаваясь греху, делая мою гребаный жизнь выносимой. Мы вернем всю любовь, которую она растратила, вернем те одинокие часы, вернем всю ложь и предательства, шептала Миранда, поглаживая мой складной нож через мои черные кожаные штаны.
Миранда постучала в дверь Крисси, а затем постучала по черепу Крисси лезвием топора.
- Сними с нее одежду, – сказала Миранда, после того как мы затащили Крисси внутрь.
Она лежала на ковре, раскинув руки, как Иисус на кресте. Гало из красных роз обрамляло ее голову – розы, которые капали, брызгали и расползались по ковру. Я снял с нее шорты и футболку.
- У нее действительно идеальные сиськи, – сказала Миранда.
- Они прекрасны, – прошептал я, вспоминая их вкус и ощущение.
- Хочешь их? – спросила Миранда. – Сувениры?
Я кивнул – конечно, я хотел их. Я хотел ее сиськи, ее задницу, ее "киску", ее губы, ее сердце – всю любовь, которую она выбросила, все одинокие часы, всю ложь и предательства, все слезы самоуничижения. Миранда разобрала ее на части, отдавая мне кусок за куском – сувениры, предаваясь греху.
Мы ушли с пакетом, полным кровавых воспоминаний, и поехали на поезде к дому Миранды, оставив Крисси распростертой, как Иисус, на полу ее гостиной, окруженной розами, которые капали, брызгали и расползались по ковру.
Я нажал кнопку звонка Миранды – двери дома ее родителей. Я вонзил складной нож между ребер ее отца, когда он открыл дверь. Я чувствовал его сердцебиение, вибрирующее в лезвии, каждый удар в моих пальцах, на ладони. Жизнь отца Миранды – на ладони моей руки. Сердце отца Миранды – в моих пальцах. Миранда – на ладони моей руки. Падение в доверии, кровное обязательство, связь глубже, чем детская клятва на мизинцах, и Миранда поглаживала складной нож в сердце своего отца.
Мы провели день, отрезая, рубя, ампутируя, кастрируя, потроша и трахаясь в крови отца Миранды. Тени, экстатически трахающиеся в тенях – темные грозы, кое-где пронзенные солнечными лучами. Предаваясь греху, делая наши гребаные жизни выносимыми.
Перевод: Джей Арс
- Некоторым из вас не понравится то, что я скажу, - произнес Джеймс, расхаживая взад-вперед за кафедрой, охваченный избытком энергии и энтузиазма, религиозным пылом, наполнявшим его глаза огнем, а каждое движение - маниакальной живостью.
Он был исполнен духа, Святого Духа.
- Вы назовете меня богохульником, извращенцем. Скажете, что я продвигаю грех. И я соглашусь с вами в последнем. Я продвигаю грех. Грех во славу нашего Господа и Спасителя, Иисуса Христа! Но я не могу согласиться с вами в первом. Я не извращенец. Следовать своим естественным инстинктам и желаниям - это не извращение. Отрицать их - вот извращение.
Он был одет в простую белую рубашку на все пуговицы, черный пиджак и черные брюки. Голова была выбрита, на левом виске красовалась татуировка с распятием. На подбородке у Джеймса была татуировка, создававшая иллюзию эспаньолки, хотя волос на лице не было. Он больше походил на байкера или панка, чем на проповедника. Его сине-зеленые глаза искрились, как звезды.
Паства преподобного доктора Джеймса Уотсона в небольшом магазинчике была немногочисленной, но восторженной. Все начиналось как библейский кружок в его квартире для тех, кто чувствовал себя нежеланным в церкви: либералы, люди с альтернативным образом жизни, гомосексуалы, распутники, те, кто сомневался, и те, кто не верил в необходимость подставлять другую щеку. Джеймс был психиатром, специализировавшимся на альтернативной сексуальности, и годами консультировал мужчин и женщин, мучимых чувством вины из-за того, как они устроены, отчаянно пытающихся измениться, соответствовать тому, что мир считал нормальным. Гомосексуалы, пытающиеся стать гетеросексуалами. Садисты и мазохисты, пытающиеся жить обычной жизнью. Транссексуалы, взрослые дети, человеческие щенки и котята - каждое мыслимое отклонение от того, что религия и общество произвольно считали нормальным. Многие из них были отвергнуты семьями и церквями и отчаянно искали место, где их примут, и Джеймс дал им это. Он открыл для них свой дом.
Слух о его доктрине принятия распространился, и его кружок быстро перерос его однокомнатную квартиру. Поэтому он арендовал помещение, которое по вечерам было клубом свингеров, и с помощью пары дюжин добровольцев превратил его в настоящую церковь.
Сегодня было довольно много новых лиц. Он узнавал меньше половины прихожан, но Джеймс знал, что не стоит быть слишком оптимистичным. Мало кто из них останется на всю проповедь. Еще меньше вернутся когда-либо. Он хорошо понимал, насколько радикально его послание. Он не случайно построил свою церковь в клубе свингеров. Многие из его новых прихожан были свингерами, которые случайно забрели сюда днем, ожидая оргии, и остались на проповедь, очарованные словами Джеймса о спасении, как он и надеялся. Теперь они возвращались каждое воскресенье, желая получить отпущение грехов, избавиться от чувства вины после вечера разврата. Это были не те, кто обычно выбегал из его маленького прихода, обвиняя его в ереси. Это были случайные прохожие, прихожане из других общин по соседству, забредшие без понятия. Он давно научился использовать их возмущение как поучительный момент для своей паствы.
Джеймс поднял Библию, закрыв глаза и склонив голову, и продолжил. Он постучал по Библии свободной рукой.
- Я знаю, что это противоречит всему, чему вы научились в церкви, но это не противоречит этому. Все это соответствует учению Иисуса. Да-да. Вам говорили избегать греха, отрицать свои животные инстинкты, те самые побуждения и импульсы, созданные Творцом. Но я говорю вам: вы познаете Творца по Его творениям, по Его делам. И когда вы смотрите на тех животных, которые запрограммированы настолько, что не могут ослушаться своих инстинктов, что вы видите?