- Сегодня ее выписывают, - сказала она. - Лекарства стабилизировали депрессию, она действительно смирилась. Улыбается, шутит. Мы сейчас собираемся.
- Отлично! - сказал Натан. - Я встречу вас в квартире.
Он приехал в квартиру как раз в тот момент, когда мать Дженни уходила.
Дженни ждала его. Она поцеловала его у входной двери и обняла.
- Где Дэниел?
- Тсс, - прошептала она. - Он спит.
Натан улыбнулся.
Дженни улыбнулась в ответ.
- И Натан-младший тоже спит.
У Натана екнуло сердце.
- Что?
- Они оба спят!
Натан заглянул в детскую и увидел привычную картину - две кроватки стояли рядом. Он глубоко вздохнул и сглотнул, боясь, что она каким-то образом украла по пути из больницы еще одного ребенка.
Дженни взяла его под руку и повела в детскую. Натан заглянул в первую кроватку - Дэниел свернулся калачиком и мирно спал.
В животе вдруг заныла пустота.
Он перевел взгляд на другую кроватку.
И замер.
- Господи! - только и смог вымолвить он.
Он закрыл глаза. Но видение не исчезло.
Посреди кроватки, накрытое крошечным голубым одеялом, лежало кровавое месиво - ее послед.
Натан отшатнулся, увидев на матрасике кровавые пятна и заметив, что кусок последа, который он видел выпавшим из вагины Дженни, теперь сморщился и почернел.
Он споткнулся о двойную коляску и выполз из детской. Дженни, казалось, не замечала его действий. Она просто с любовью смотрела на этот похожий на печень, в фут длиной, покрытый коркой крови комок отходов, который медсестры должны были выбросить в больнице.
И он вдруг понял, почему Дженни так внезапно попросила медперсонал выйти во время уборки.
Натан попытался поговорить с ней, но она в первый раз была занята кормлением этого.
Дженни даже надела на него подгузник.
Натану стало тошно - он смотрел, как ее грудь трется о твердый, холодный, покрытый коркой крови кусок последа. Капли молока стекали по бокам этой массы и падали на диван.
- Вот хороший мальчик, Натан-младший. Пей мамино молочко, оно полезное!
Натану стало дурно.
- Ты еще Натана-младшего на руках не держал.
Она протянула почерневший сверток Натану, и он почувствовал только жалость и скорбь к ней. Так это из-за него Джинни тронулась, когда он ее обрюхатил? Может, если бы он надел презерватив, ничего бы этого не случилось. Он любил Дженни и планировал когда-нибудь на ней жениться. Но теперь она потеряла всякий здравый смысл. Чувство вины медленно захлестывало Натана, и его печаль росла.
Когда этот маленький холодный сверток оказался у него в руках, он уставился на сюрреалистичную картину. Он видел крошечные прожилки, напоминающие вены, расходящиеся по поверхности последа. Если смотреть под определенным углом, это отдаленно напоминало младенца. Очень уродливого, но все же младенца.
- Поцелуй своего сына, - попросила Дженни.
Натан подчинился, чтобы не нервировать ее. Он опустил губы и поцеловал холодный, мясистый на ощупь комок плоти. На вкус - медь и соль. Его вырвало. Он перевел дыхание. И его вырвало снова.
Родители Натана должны были приехать с минуты на минуту.
Он мерил шагами комнату, пока Дженни меняла подгузник Дэниелу и готовилась сменить подгузник и Натану-младшему.
Святое дерьмо, - подумал Натан. Он планировал прошлой ночью пробраться в детскую и устроить этому куску последа долгую прогулку. Он хотел сказать Дженни, что Натана-младшего украли. Но тогда она вызовет копов. Те наверняка заберут ее, и он останется с Дэниелом, а он понятия не имел, как ухаживать за младенцем.
- Иди сюда, милый! - позвала Дженни. - Смотри! У Натана-младшего первый грязный подгузник.
Натан закрыл глаза и начал безумно смеяться.
Он подошел к пеленальному столику и увидел, на что она показывала. Но, разумеется, это не было какашкой. От этой массы просто отвалился подгнивший кусок и упал в подгузник. Дженни улыбалась, вытирая все это влажными салфетками и размазывая повсюду засохшую кровь. Она сменила подгузник и выбросила старый в контейнер для подгузников.
Раздался звонок в дверь.
Натану нужно было тянуть время. Но он услышал, как дверь открылась, и крик его отца:
- Мы приехали! Где мои драгоценные новорожденные?"
- Он сказал "новорожденные"? - прошептал Натан.
Он сразу понял, что Дженни звонила им без его ведома.
Дженни отдала Натану сморщенное тельце его так называемого сына и с Дэниелом на руках пошла встречать гостей. Натан остался позади, услышав, как в гостиной лает собака. О, Господи, - подумал он, - они даже Спота притащили.
Его мысли закружились в водовороте, тело трясло. Но потом он впервые после родов начал улыбаться.
Он засмеялся громче, глядя на вытянутый кусок последа, который держал в руках.
- Тю-тю-тю-тю, - сказал он, щекоча его, потом согнулся пополам - боль пронзила живот, когда он попытался подавить смех.
Он представил, как Дэниел растет вместе со своим братом-последом. Играет в бейсбол на заднем дворе. Натан-младший лежит на внешнем поле, а птицы срываются с веток деревьев, чтобы выклевывать куски из его запекшейся плоти. Натан подумал о поездке в Кингс-Айленд - Натан-младший не сможет прокатиться на американских горках, потому что он всего лишь футовый кусок гнилого мяса. Он подумал о первом дне в детском саду, о несчастной девушке, которую назначат на его первое слепое свидание, и, конечно, о всех прививках, которые ему придется сделать, чтобы поступить в школу.
Видения захлестнули Натана; он схватил с комода пустышку и засунул ее в полусгнившую массу "младенца". Резиновая соска пробила оболочку, кровь потекла по руке Натана. Дрянной запах ударил в нос.
Он засмеялся еще громче и сказал:
- Это пиздец, Младший! - oн поднял кусок последа в воздух, на уровень лица. - Папочка извиняется, но он не собирается так жить. Твоя мать - психованная сука, а ты просто кусок гнилых внутренностей. Так что пошли вы оба!
Спот снова залаял в гостиной. И тут Натану пришла в голову идея.
Он свистнул - и через секунду в детскую, гремя жетонами, вбежал Спот.
- Сюда, мальчик! У меня для тебя угощение, - сказал Натан, когда Спот сел перед ним.
Натан содрал подгузник с последа и бросил запекшуюся массу на пол.
Спот обнюхал ее, не зная, что и думать. Он прыгнул на нее, потом залаял. Наконец он вцепился в массу и принялся яростно трясти, пока засохшие куски не отлетели к стене. Когда Спот вгрызся глубже, он обнаружил влажную середину. Струйки слизи с кровью разлетелись по голубым стенам. Пес вцепился в полусгнивший комок последа и начал жевать, разрывая его на части.
Натан просто стоял и смотрел, громко смеясь, когда пес проглотил кусок.
Даже когда Дженни ворвалась в детскую и завопила от ужаса при виде новой игрушки Спота, смех Натана только усилился.
Натан не мог перестать смеяться. И самое страшное было в том, что это не было ни капли смешно. Он знал, что его рассудок пошел по наклонной. Но по крайней мере с близнецами было покончено. Больше никакого маскарада, что существует второй ребенок.
Дженни каким-то образом вышла из детской и убедила родителей Натана, что Натан-младший заболел и им придется прийти в другой раз. Но, как ни странно, она оставила Спота.
Натан свернулся калачиком под одеялом. Ему было плевать, убьет ли она Спота. Это были бы наименьшие из его проблем на данный момент. Он вымотался от безумного хохота и стресса из-за того, что его девушка превращается в какую-то психопатку. Он раскачивался взад-вперед под простынями, отгораживаясь от всего мира, пока не пришел сон.
Дженни разбудила его около полуночи.
- Натан-младший хочет поспать с тобой, - сказала Дженни.
Натан лежал под одеялом парализованный страхом.
Он почувствовал, как Дженни натягивает простыни рядом с ним. Перед уходом она сказала:
- Смотри не перевернись на него.
Натан надеялся, что это просто кошмарный сон. Но когда он высунулся из-под одеяла и вгляделся в темноту, то почувствовал что-то рядом с собой. И на этот раз оно не было холодным. Оно было теплым.
Он пошарил в темноте, и его руки нащупали что-то рядом под простыней.
Сердце заколотилось.
И он наконец нашел источник тепла.
Его руки коснулись теплой поверхности, которая вдруг хлюпнула у него между пальцами.
И тут же по спальне разнесся запах собачьего дерьма.
Беда заводской жизни в том, что здесь одновременно много людей, но они никуда не движутся, и все заперты в одном здании. Фрустрация нарастает, дни проходят впустую, жизнь растворяется в бесконечном повторении. Человеческие существа превращаются в номера, тратящие драгоценные часы жизни ради корпоративных мотивов и дурацких социальных норм.
Неудивительно, что я в такой обстановке ненавидел Дебору. Честно говоря, я бы ненавидел ее в любой обстановке, но заводская жизнь - идеальная питательная среда для ненависти. Будучи такой сукой - мол, люблю Иисуса, но готова сосать тебе член каждый день, кроме воскресенья, - она была слишком раздражающей, я просто не мог выносить ее инфантильное ребячество и назидательный тон. Она была лицемерным, подлизывающимся к начальству ублюдочной отродьем Всевышнего (то есть доллара, хотя, учитывая то, как этот мир устроен, Господу пришлось бы быть еще большим долбаным безумцем-творцом, чем он или она уже является, чтобы трахнуть кого-то настолько никчемного и родить такое пустое место, как Дебора).
Дебора была той еще консервативной сучкой, которая выплясывала повсюду, совала нос в чужие дела, подшучивала над другими, а потом визжала, как разозленный младенец, когда подобную шутку играли с ней.
- Моя цель - повесить Иисуса в каждой комнате моего дома, - сказала она однажды вечером на работе, имея в виду, конечно же, репродукции с его изображением.
Я тайком улыбнулся, восприняв ее слова буквально, и представил Иисуса, висящим на виселице в одной комнате, а потом свисающим с люстры в другой. Понимаете, мой мозг иногда так работает - называйте это стрессом, называйте легким безумием. Просто так мой разум справляется с пребыванием в этой среде - как лабораторная крыса, бегущая по лабиринту за сыром, но для меня я бегу по этому бесконечному лабиринту за американским долларом, просто чтобы выжить изо дня в день.
Однажды я попытался выпустить пар и всю ночь рисовал. К утру я закончил дюжину картинок: Иисус в образе сутенера, сумоиста, стриптизера, таксиста, порнозвезды, пирата, мима, балерины, зомби, сантехника, проктолога и регулировщика. Я скрепил их все вместе, сделал ежегодный календарь и назвал его "Второе пришествие Иисуса". На следующий день на работе я положил все это ей в шкафчик для ее домашней галереи.
Дебора не обрадовалась.
Меня отстранили на три дня. И моя ненависть выросла.
Я пытался подавить эту неприязнь и игнорировать ее, но мы работали в одной зоне. И когда Дебора начала распевать госпелы вслух, меня прорвало.
По крайней мере, мою руку.
Дебора улыбнулась мне, и я понял, о чем она думает: Ха-ха - смотри, кто смеется последним. И когда она это сделала, моя рука распрямилась, сама собой взметнулась в воздухе, врезав ей прямо по щеке.
- Оооууу! Будь ты проклят! - закричала Дебора.
Как только она заговорила, моя рука снова отвесила ей сучкошлёпину. Да, именно так – оплеуху для мерзкой сучки.
Я просто стоял, пораженный тем, что не могу вернуть контроль над правой рукой. Это было похоже на дурной сон - все вокруг смотрели в неверии.
- Какого хрена, ты...
Моя рука снова шлепнула ее. На щеке Деборы мгновенно вздулся красный рубец.
Пот выступил на моем лбу, пока я пытался сдержать руку.
- Ты... - начала она.
Моя рука снова вырвалась и снова врезала ей. Дебора отшатнулась, потом взяла себя в руки. Ее губы дрогнули, и вдруг выползла улыбка.
- ...ты будешь...
ВЖЖИК... ШЛЁП! ВЖЖИК... ШЛЁП!
У нее треснула губа, по подбородку потекла кровь.
- ...уволен.
Я никогда не видел, чтобы рука двигалась так быстро. Как заправский сутенер, я хлопал рукой взад-вперед по обеим щекам с такой молниеносной скоростью, что Дебора не поняла, что ее ударило. Клянусь, я даже слышал, как хрустнула ее шея от яростного мотания головой.
Когда она потеряла сознание, у меня наконец появилось время подумать о том, что только что произошло. Каким-то образом моя рука полностью отделилась от моего разума как самостоятельная сущность. Единственное объяснение, которое я нашел: я так глубоко затолкал свою ненависть, что она каким-то образом проявилась в моей правой руке. Вся злость и ненависть словно вселились в мою правую конечность, вызвав это жестокое событие.
В комнату хлынули начальники, двое из них схватили меня. Они быстро отступили, когда увидели, как моя рука снова начала хлопать. Некоторое время спустя приехали двое полицейских и отстрелили мне руку. Я отсидел шесть месяцев в тюрьме и получил многолетний испытательный срок.
Так это случилось в первый раз.
В следующий раз это произошло в баре. Какой-то мужик, очень похожий на злого мистера Роджерса[2], насмехался над отсутствием у меня конечности.
- Эй, кто-то спер мое пиво - наверное, это однорукий парень, - сказал злой мистер Роджерс, и за этим последовал хор смеха.
Другой мужик подхватил:
- Ага, кто-то спер мою жену - это сделал однорукий!
Наконец включился и третий идиот:
- И кто-то накрутил мне счет - это был однорукий!
Я спрыгнул с табурета, и злой мистер Роджерс вытащил нож.
- Чудесный день в местном пабе, - пропел я. - Чудесный день для драки с ножом. Ты бы ударил меня ножом? Смог бы меня ударить?
- Ты че, педик какой-то, что ли? - спросил злой мистер Роджерс.
- Не могу сказать, - ответил я. - Наклонись - узнаешь.