Все это время Чёрная речка жила, полнилась, ширилась, вымывала русский плодородный слой и уносила его в жадно распахнувшуюся Европу. Матка твердела, сокращалась судорожно, схватки делались всё чаще, кровь лилась, опоздавших родиться удушали пуповиной, обретшей черты обычной государственной петли. Террор шел с обеих сторон, пахло цареубийством, и в Англию, Францию, Италию потоком шли секретные русские транспорты: как уж они умудрялись переправлять нелегалов — знали только расплодившиеся секты вроде староверов, у которых тоже везде были свои тайные квартиры и надежные братья; но когда они умудрились за день спрятать и вывезти чудом выпущенную из когтей, подчистую оправданную Засулич — тут уж Пушкин понял: дело серьезное, транспорт пошел. Он был теперь куда плотней и таинственней, чем подземная железная дорога; в него вовлечены были тысячи, без преувеличения, в России и за границей. Ехали учиться, лечиться, встречаться с Герценом, а после Герцена — с Лопатиным; Пушкин понимал, что никто из первого состава Лицея давно непричастен к плану, да и осуществляется он теперь без помощи аристократии, без посредничества Горчакова — замысел Петра, подобно всякому удачному замыслу, двигался теперь снизу и воспроизводил сам себя. Без преувеличения, национальной идеей России стало бегство из России, и всякий режим в ней оценивался не по наличию или отсутствию гласных судов или местного самоуправления, а по степени открытости границ. Лучшей итерацией России была та Россия, откуда можно сбежать; цель власти была сделать жизнь невыносимой для максимума беглецов и удержать их от мечты о возвращении. И как главным британцем был британский полковник, французом — любовник, а итальянцем — партизан, как постепенно главным американцем стал концессионер или торговец, а главным немцем — казарменного толка мыслитель, так главным русским стал эмигрант. Без русского эмигранта в углу не было ресторана, без беглого русского революционера не было стачки, без русского подпольщика не начинался ни один заговор. Скоро к беглецам прибавились евреи, хлынувшие в Америку из Касриловки и прибавившие к ее коммерции ноту высокого трагизма и печального юмора. Одновременно на промышленные выставки в Лондоне, Чикаго, Париже, Вене и Филадельфии поехали купцы, инженеры и художники; купцы иногда еще возвращались, а инженерам и художникам было хорошо в Вене и Филадельфии.

Все это никак иначе, кроме Чёрной речки, объясняться не могло. В России не было такого количества подпольщиков, чтобы из страха перед ними вводить террор, закрывать университеты и запрещать невиннейшие газеты; в России не было столько бомбистов, чтобы следить за сотнями обывателей и перлюстрировать десятки тысяч писем. Страх в России воспроизводил сам себя; Леонтьев и Победоносцев накручивали себя и друг друга, выдавая прогнозы один другого жутче. В основании российской системы, нацеленной исключительно на выдавливание в мир новых и новых младенцев, лежал миф о конце света, и миф этот повторяли все, от сатириков до теософов. Вся Россия жила в ожидании расплаты, ревизора, неостановимое ОНО надвигалось откуда-то из степей. Идут мужики и несут топоры, что-то страшное будет! Ужас заключался в том, что никакие мужики никуда не шли, делать им было нечего, мужикам, как бродить с топорами; никакие поджигатели не бродили по Петербургу жаркими ночами, никакие пропагандисты не шлялись по селам, а если и шлялись, то число их не превышало числа читателей экономического вестника, от которого, положим, и впрямь впору было взяться за топор, потому что очень уж глупо все выходило, но никто, по счастью, давно не читал вестников, а в газетах просматривали рецензионные отделы да биржевые курсы. Россия спала, никаких преобразований давно не ожидалось, прекрасное начало очередных александровых дней повторяло славные дела Сперанского, задушенные в самом начале, и уж наверху раскаивались в земстве, и уж начинали войны, чтобы отвлечь ими от внутренних язв, — и между тем, словно рождаясь из страха, как мыши из грязи, плодились доносчики, шпики, филеры, из ниоткуда возникали «Народная воля» и «Черный передел»… Вообразите, рассказывал Пушкину, сверкая зубами, бородач одесского происхождения, выдающийся химик по террористической, разумеется, части, я лично знаю человека, который просто придумал этот «Черный передел»! Он знал, что письма его читаются, — ну и вбросил, и написал, что создан новый комитет, который объединит все радикальные организации России и будет так влиятелен, монолитен и жесток, что не дай Бог правительству отреагировать всерьез — война объявлена, шутки кончились. На разыскания по «Черному переделу» — нет, но надо же это выдумать! — бросили лучшие силы московской и южнорусской полиции и просмотрели под это дело несколько грандиозных ограблений и переправу за рубеж десятков лучших работников. И что самое прекрасное — «Черный передел» теперь вовсю функционирует, ибо в России слово обладает перформативной силой: что сказано, то сделано. Пушкину эта мысль очень понравилась, она была прямо его заветная максима, его догадка о мироустройстве. Как он скажет, так и будет.

Неудивительно, что под это культурное веяние — культура, отрицаемая нигилистами, явила себя с неожиданной стороны и опровергла их детскую критику — заново вспыхнул интерес к Пушкину как нашему первому творцу действительности, той действительности, в которой мы и поныне жили. Потесненный одно время материалистами, экономистами, да хоть бы и журналистами, он воспрял со своей идеей всевластного искусства, творящего слова; Россия вспомнила, что она литературоцентричная страна. И некоторое время вокруг его имени шло разнообразное бурление, а к году его восьмидесятилетия — которое встречал он бодрым и очень хорошо пишущим, — началась подписка на памятник. Его думали поставить в Петербурге, где он расцвел, в Царском Селе, где сложился, — но решили в Москве, которую воспел и в которой был рожден. Проекты памятника публиковались в газетах и доставили Пушкину несколько часов самого разнузданного веселья; давно его не помнили столь звонко хохочущим.