Так вот, Данзас пошел к Чирикову. У Чирикова часто собирались, читали стихи и строили планы на будущее. Чириков был старше лицеистов на двадцать лет, но обращался с ними почтительно, без тени высокомерия. Помимо рисования, которое преподавал, он сочинял стихи и исторические разыскания, а в хорошем расположении духа гадал по руке. Он уверял, что видит каждого насквозь и читает в будущем, как в книге на неизвестном языке: смысл слов не всегда ясен, но различимы синтаксические структуры. Данзасу он предсказал два брака. Любопытно, что он и Корсакову однажды гадал, но странным образом ничего не увидел — или не пожелал открыть; сказал только со значением, что судьба преподнесет ему сюрпризы как физического, так и химического свойства. Это было все равно что ничего.

Данзас не любил экивоков и приступил прямо к делу.

— Вы заметили, должно быть, — сказал он после первой чашки кофею, — что у Пушкина с Корсаковым род особенной близости.

Чириков поморщился.

— Я предпочел бы это услышать от них, — ответил он.

— Я не сплетник, — возмутился Данзас. — Я пришел, чтобы вы нашли… чтобы вы дали… Эта история зашла чересчур далеко, и они не были осторожны.

Чириков молчал, не зная, как реагировать.

— Словом, Корсаков женщина и осенью должен родить, — решился Данзас.

Этого Чириков не ожидал. Он и вправду замечал, что эти двое смотрят друг на друга не очень хорошо, и во взглядах читалась не столько юная страсть, сколько страх. Это была та высшая фаза любви или, верней, та идеальная ее форма, когда все время беспокоишься за другого. Они постоянно боялись друг за друга и, как видно теперь, не без оснований. Это было не мужеложество, а, пожалуй, хуже. Он не мог еще определить, что по нынешним обстоятельствам хуже — преступление на почве естественной страсти или страсть противоестественная. Рассудив сам с собой, он решил, что противоестественная хуже. В том, чтобы юноша и девушка, вдобавок гениально одаренные, в условиях новейшего просветительного учреждения полюбили друг друга, не было еще ничего страшного. Страшно было то, что они произвели третьего и этого третьего нельзя было скрыть.

— Я полагаю, одно надо сделать прежде всего, — проговорил Чириков после трехминутного молчания. — Не должен знать никто, кроме вас. В вашу скромность я верю. Остальные — вы знаете, что для них это будет приключение. Для Пушкина все бравада, и я уверен, что он гордится. Для него это тоже творчество.

Данзас про себя подивился прозорливости рисовальщика. Поля стыдилась и боялась, Пушкин гордился.

— Дельвиг знает, — сказал он, — но Дельвиг знает все. От остальных мы скроем, пока можно.

— Какой срок?

— Три месяца.

— Что ж вы ждали! — с досадой крикнул Чириков.

— Они сами не сразу поняли.

— Про естественное право они всё понимают, а про это не сразу. Впрочем, чего мы хотим…

— Знаете, — вдруг сказал Данзас, — а правда, больше было бы толку, если б анатомию преподавали. Я думаю, многие из наших — Кюхельбекер, например, — до сих пор не знают, как устроена женщина.

И эта мысль, особенно применительно к Кюхельбекеру, показалась так верна, что они засмеялись.

— Ну-ну, — сказал Чириков. — А вы сами знаете, как устроена женщина?

— Я — знаю, — спокойно сказал Данзас. — У меня весной, помните, горячка была? Лоер за мою жизнь не ручался, я три недели валялся дома. Ходила за мной Анна, горничная. Она устроена хорошо. Настолько хорошо, что я сразу пошел на поправку. При виде Анны я как бы весь вставал. Человек, знаете, тянется за ним.

И они засмеялись опять.

Сам Чириков лишился невинности в двадцать один год и покраснел при воспоминании. Эта нынешняя молодежь развивалась быстро, и физическое развитие шло, как видим, впереди умственного. Сперва они делали, потом думали.

— Я полагаю, от его семьи… от ее семьи скрывать бессмысленно, мы не сумеем тут все это устроить. Можно договориться, что для лечения отпустят за границу или в Крым — Корсаков слаб грудью, кашлял часто, припишем чахотке. Бог даст, не сбудется. Потом, может быть, с пропуском года вернется, а может быть, экстерном…

— Я о другом, — поморщился Данзас. — Что сейчас об экзаменах, главный экзамен они уже сдали… Пушкин, вероятно, думает о браке, я не хотел бы их разлучать надолго. Это может стоить им обоим рассудка.

— Но какой брак? — в недоумении воззрился на него Чириков. — О каком браке сейчас говорить? Да его семья в ужас придет, он ребенок!

— Он менее ребенок, чем вы, и даже, думаю, чем Егор Антоныч, — сказал Данзас, имея в виду директора. — И отвечать за нее он вполне сможет, а вот как они будут по отдельности…

— Вот об этом точно не может быть сейчас и речи, — отрезал Чириков. — Другое меня заботит: возможно, нам придется докладывать выше…

— Этого никак нельзя, это им лучше сбежать немедленно, — твердо сказал Данзас. — Никаких дознаний, никаких донесений. Я поэтому к вам, а не по начальству.

Видимо, лицеисты рассматривали Чирикова как своего посланника или посредника в мире лицейского начальства, и это ему, пожалуй, льстило.

— Но тогда надо забрать ее домой как можно скорей. Положим, с лазаретом я договорюсь, но как сказать Егору Антонычу?

— Это мы найдем. Главное сейчас — снестись с ее семьей и объяснить, насколько серьезно дело. Я, кстати, на этот случай — если они там вознегодуют или захотят вытравить ребенка, — мог бы ее на первое время взять к своим, а потом, когда родит… тогда можно как бы поставить семью перед свершившимся фактом, — предложил Данзас, совершенно уверенный в благородстве и доброте отца.

— Ну нет. Этого мы брать на себя не можем. Или уж вы думаете, что ваша семья полюбит ее больше, чем собственная?

— У нее, сколько знаю, не очень ладно все обстояло в семье. Она вообще в семье всегда казалась чужой девочкой, и часто ей бывало не с кем поговорить, — Данзас уже зажегся собственным благородством и представлялся спасителем. — А уж потом, когда деваться будет некуда…

— Как раз тогда всего опаснее. Они могут отдать ребенка в чужую семью, а этого она точно не выдержит, — Чириков даже содрогнулся при этой мысли. — Нет, конечно, только оставить ее в семье, чтобы они привыкли, а потом уже… Но если мы действительно не хотим скандала и тем более не допустим, чтобы дошло до государя… Мне, вероятно, придется ехать к ним, отпрошусь здесь, решим… и тогда они заберут ее. Я поеду в понедельник, надо выдумать предлог для отлучки, но это, положим, я сочиню. А вы предупредите Пушкина — у него язык как помело, — чтобы он…

— Он серьезно ко всему относится, — сказал Данзас уверенно. — Даже и повзрослел… хотя, казалось бы, куда уж.