В следующие полгода они прошли все положенные этапы супружества, ибо чувствовали, что жить вместе им не суждено, а потому надо все успеть сейчас, до неизбежной разлуки Бог знает на сколько. Вообще было интересно — Пушкин много раз потом замечал, что все его любовные истории отличались необязательностью: могло быть так, могло иначе, ничего, переживем. Ему никогда в жизни не случалось впасть в подлинное любовное отчаяние, томиться по женщине по-вертеровски, до самоубийства. Во-первых, самоубийство само по себе невыносимо дурной вкус: каким бы напрасным и случайным даром ни представлялась жизнь, а все-таки швырнуть этот подарок в лицо дарителю выходит несколько неблагодарно. Во-вторых… Вот вы говорите — к этим «вам всем» он во внутренних монологах часто внутренне обращался, — вы говорите, привыкши судить по себе, что он холоден, что он сам в центре собственного мира, что любое собственное сочинение дороже ему родни или друга… Но чем он виноват, если вся любовь и вся дружба пришлись на Лицей и все последующее было бледною тенью, не дотягивало и вполовину до той остроты? Не холоден он был, а ранен навеки. И ничего нет дурного в том, чтобы быть холодным ко всем впечатлениям, полученным после рая с его единственной подлинностью.

Он вот еще о чем думал: почему-то любовь — любовь? — к Татьяне, к Корсакову, как называл он ее всегда, как Наполеон называл Жозефину «мой первый маршал», — вот это чувство к Татьяне не исключало увлечений, он продолжал заглядываться и мысленно примерять, он никогда не воспринимал ее как единственную. Но просто она с самого начала была — «та», и оттого «ту» можно было не искать. Дон Гуан бесконечно перебирал испанок не потому, что искал, а потому, что была у него одна, с которой можно было все: разговаривать, сочинять, спать, само собой. Но не ограничиваться же! Насытив главный голод, можно пробовать разные разносолы, как Крылов, говорят, начинает с телячьих котлет, а потом уже, капитально закусив, уделяет внимание прелестному и необязательному — желе, индейке, расстегаям… Он как бы раз навсегда нашел музу, единственную собеседницу и несравненную любовницу, а сверх того возможно что угодно, ибо это все уже не задевает сердца. Многие потом говорили, что была у Пушкина тайная любовь, сокрытая ото всех, тенью проступающая в любом женском образе; кому только не прочили эту роль! Но она была, тут опытный взгляд не ошибется. «Что думал ты в такое время, когда не думает никто?» — потому и думал, что была одна, с кем забывался. Он вошел в жизнь зрелым, надкусившим, познавшим — после Лицея мог с полным правом говорить, что было уже все. Вся его русская жизнь оказалась стремительна. Когда другие томились муками взросления и тратили лучший поэтический возраст на бесплодные домогательства и неудовлетворенную страсть, он все пережил в шестнадцать и в семнадцать мог спокойно работать. И что всего удивительнее — он бывал и тронут, и увлечен, и попросту захвачен страстью или похотью, как угодно, но влюблен до отчаяния не был уже никогда. Не потому, что слишком дорожил собой и что Муза всех заменяла ему, а потому, что главное уже было достигнуто, и в этом главном ему досталась полная взаимность. Ничего нет прекраснее любви умных подростков, доставшихся друг другу без всякого предварительного опыта, во всей трогательности чистоты и взаимопомощи.

Так вот, поскольку отведено им было немного, они пережили все этапы супружества: первую радость, легкое раздражение, пытки безосновательной ревности, дикое любопытство взаимного узнавания и рассказов о детстве, первые размолвки и единственный безотказный способ примириться и все простить. Была даже пресыщенность. Была даже мнительность: вдруг эта близость и полное понимание померещились? Но стоило ей или ему сказать что-то идеально точное, и эта фразочка, это словечко тут же пополняло их общий словарь, к лету уже весьма обширный. И, разумеется, материнство, какое же супружество без него? Эта новость поразила их как громом, но первое чувство все равно было восторг. Ведь оба мы почти привыкли к мысли, что мы не люди, но оказывается — всё как у людей, возможно, со временем придется даже умереть, но уж после-то смерти нас никто не разорвет, мы наконец выспимся вместе, а то как не хватает этого сна, всегда урывками!

И ни слова упрека — ни ему, что не позаботился, ни ей, что не предусмотрела. Ясно было, что выкарабкиваться придется вдвоем; ясно было, что придумают. В конце концов, их для того и воспитывали так, чтобы находить выход из любого тупика, в крайнем случае — проламывая стену.