Дубайский аэропорт в три сорок утра — это отдельный вид ада: гул эскалаторов, сонные люди и вечный холод.

Я входила в этот ад с двумя огромными чемоданами, рюкзаком и двумя декоративными подушками, внутри которых были аккуратно упакованы концертные платья. Подушки выглядели идиотски: плюшевые, с золотыми кистями.

Регистрация прошла гладко, видимо, в Дубае видели и не такое.

И я уже собралась идти к выходу на посадку, когда краем глаза заметила знакомый силуэт.

Хусейн.

Тот самый учитель французского, который спас меня на экзамене у Ги, он сидел на полу с одним рюкзаком и смотрел в телефон.

Я замерла — нет уж, достаточно, галлюцинаций мне и в Дубае хватило, и, отвернувшись, пошла дальше.

— Валерия!

Обернулась — конечно же, он самый, вон улыбается своей фирменной широкой улыбкой.

— Привет! Ты куда? В Монреаль? Я тоже, слава Аллаху, он добрый!

Мы обнялись.

— Привет, Хусейн, да, в Монреаль с пересадкой во Франкфурте и Аллах тут ни при чём. Эй, не трогай мои вещи!

Но он уже подхватил рюкзак и обе подушки.

— Так у меня тоже Франкфурт! Видишь? Аллах велик! Пошли, посадка скоро.

Мы прошли паспортный контроль, а Хусейн все время болтал без остановки: про родню в Марокко, про племянницу в Дубае, про монреальский холод. Я слушала вполуха, сильно хотелось спать, но радовало, что хотя бы не обозналась на этот раз.

В самолёте наши места оказались в разных концах салона: мое — у окна, его — через шесть рядов. Я забрала свои вещи, и попросила пожилого араба в бежевом костюме пропустить меня. Он встал недовольно, но пропустил, и я плюхнулась на место. Ура, можно выдохнуть.

Но Хусейн не уходил, и пока я протискивалась, он что-то быстро говорил моему соседу на арабском. Мужчина посмотрел на меня, потом на Хусейна, потом молча собрал вещи и пересел.

— Что ты ему сказал? — спросила я.

— Сказал, что ты моя жена, и мы хотим сидеть вместе, — Хусейн плюхнулся в кресло и рассмеялся. — Шучу, просто объяснил ему, что ты боишься летать, и я обещал держать тебя за руку.

— Хусейн!

— Что? — он смотрел с невинным видом. — Ты же боишься? Нет? Странно, все боятся, ну, я не знал.

Я закатила глаза, но улыбнулась, с ним было весело, как тогда, в школе.

Самолёт взлетел, и через час принесли еду. Хусейн разложил два подноса, потом достал из рюкзака что-то в фольге: запах стоял умопомрачительный.

Он протянул руку с кусочком хлеба.

— Попробуй, наша лепёшка, рафисса. Очень удачно пронёс через таможню.

Я взяла с руки. А что? Свои руки заняты, да и отказываться было как-то глупо.

Хлеб оказался вкусным: хрустящая поджаристая корочка снаружи и мягкая слоистая по текстуре внутри с начинкой в середине, кажется, финиково-ореховой. Да, вкусно, очень.

— Ещё? — он уже тянул следующий кусок.

— Хусейн, я сама, — сказала я, но он уже сунул хлеб мне в рот.

— Да это же просто хлеб, ты что-то слишком серьёзная сегодня. Расслабься, нам лететь ещё 14 часов.

Я жевала, чувствуя себя героиней турецкого сериала, которая должна трепетать.

Но я не трепетала, было просто смешно.

..Пересадка во Франкфурте оказалась сложной, ибо рейс в Монреаль задержали на три часа, а потом ещё на два. Мы слонялись по зданию, Хусейн таскал мой рюкзак и болтал без остановки, потом зашли в кафе. Телефон у него всё время пиликал, он торопливо отвечал, потом клал экраном вниз, а я не придавала значения, какая разница?

С ним было легко.

В Монреаль мы вылетели уже ночью, и Хусейн снова уговорил мою соседку пересесть на его место — пожилая канадка не возражала. Среднее кресло между нами пустовало, что было неимоверной удачей.

Через два часа полёта в салоне стало резко холодно. Хусейн спал, а я не могла даже сидеть и накрылась всем, чем можно, даже достала концертное платье из подушки и обмоталась им, но и это не помогало.

Я прошла в хвост, прислонилась к пластику, чихнула раз, потом еще: холодно было невыносимо. Спросила у стюардессы, а та только развела руками: теплее нельзя, у женщины на 34-м месте больное сердце.

Отлично, конечно, так и должно быть.

Я вернулась на место и меня уже трясло, и от этой тряски даже проснулся Хусейн, посмотрел, и молча отдал своё одеяло, прямо укутал меня как маленькую. И тут же предложил поговорить, чтобы отвлечься от этого дикого холода.

Я спросила, как там Рози и Элен, просто, чтобы что-то спросить, а Хусейн, почему-то, улыбнулся.

— Элен злится на всех, а Рози до сих пор требует, чтобы студенты не дышали без её разрешения. Аарон уволился, уехал в сельскую школу, сказал, там тихо.

— А Ги? — спросила я и тут же пожалела.

Хусейн посмотрел на меня, снял свой шарф и набросил мне на голову, видимо, моё посиневшее лицо больше не внушало ему доверия.

— А Ги отгородился от всех, работает, как проклятый, вечно хмурый, придирается, надоел уже всем. Может в директоры метит? — Он рассмеялся. — Хотя пусть, мне это неинтересно — бумаги, отчёты, все это не моё.

Я кивнула и хотела спросить ещё, но не спросила.

— Кстати, — Хусейн повернулся ко мне. — У тебя есть мой телефон?

— Нет.

— Дай сюда свой, у тебя же айфон?

Я кивнула и протянула ему из-под пледа телефон. Он нажал несколько кнопок, поднёс свой телефон к моему, экран мигнул.

— Всё, — протянул мне. — Я поделился контактом, теперь можешь мне звонить, и вот ещё один телефон тебе на всякий случай, Гийом Буша.

— Кто? Гийом?

— Ги, а ты думала, как его зовут? Он же канадец, у них всё сложно.

Я посмотрела на экран — высветился новый контакт, а руки почему-то задрожали, на нервной почве, явно или от холода?

Всё, хватит, схожу к стюардессе, пусть отключает свой холодильник, да ни один живой человек не может спать так.

Я попросила Хусейна размотать меня и он осторожно развязал шарф, убрал одеяло — тут же стало резко холодно. Ну что же с этим сделать, надо все равно идти — просочилась через ряды, нашла девушку с форме канадских авиалиний.

Стюардесса сразу закивала: «Да-да, все жалуются, и мы уже поставили на 19 градусов, ждите, мадам».

Я брела между креслами, руки уже онемели от этого дубака. «Какая прелесть эти ваши 19 градусов, конечно, это всё меняет, а что? Жара, сейчас вспотеем».

Я вернулась на своё место и обнаружила, что место Хуссейна пустовало. Ну и ладно, накрылась одеялами, попыталась уснуть, попутно трясясь уже всем телом и уныло смотрела в иллюминатор — ничего интересного, сплошная синь. Через минут пятнадцать вернулся Хуссейн с двумя плоскими подушками и пледом.

— У них там проблемы с кондиционерами, — сказал он. — Ложись ко мне, нам обоим холодно, давай хоть согреемся и поспим. У тебя глаза закрываются.

Я посмотрела на него: он уже укладывал подушки себе на колени и похлопал по ним, приглашая меня лечь.

— Хусейн, это неудобно.

— Удобно, ты вон вся ледяная. Я не буду к тебе приставать, просто ложись.

Я медленно опустила голову ему на колени, а он тут же накрыл меня курткой, тремя пледами и положил руку на плечо и не двигался. Потом незаметно переместил её на бок, а я попыталась отодвинуться: куда там, он не дал.

— Не дёргайся, — сказал тихо. — Я не сделаю тебе плохо.

— Хусейн, убери руку.

— Уберу, но не сейчас, ты замёрзла, трясешься вся, вот отогреешься — уберу.

Я прислушалась: его рука просто лежала, горячая, тяжёлая, и где-то внутри голос говорил: «Встань», но где там, разве из тепла встанешь? Конечно, я не двинулась и медленно начала проваливаться в сон.

Проснулась от каких-то звуков около уха. Не открывая глаз, прислушалась — арабский, гортанный, с тягучим ритмом.

Я не открывала глаз.

— Что ты говоришь?

— Говорю, что ты красивая.

— Это всё?

— Нет, еще сказал, что хочу, чтобы ты открыла глаза.

Я открыла — его лицо было совсем рядом с моим.

Он наклонился быстро, как падающая тень, так, что я даже испугаться не успела, только вдохнула и всё. Его пальцы скользнули мне под затылок, приподняли так жестко, уверенно, и волосы зацепились за его часы так, что я почувствовала кожей холод металла.

— Смотри на меня, — сказал он.

Я смотрела прямо как загипнотизированная.

Его глаза — чёрные, без дна, зрачки расширены так, что радужки почти не видно и он дышал часто, как после бега, хотя мы вроде и не двигались. Потом наклонился ещё ниже.

Его губы замерли в сантиметре от моих и я чувствовала его дыхание — горячее, ментоловое, а кожей — этот жар, который шёл от его тела даже сквозь слои одежды.

— Не надо, — выдохнула я.

Но он уже не слушал слова и просто смотрел в мои зрачки, словно читал там то, что я не говорила.

— Твои губы говорят «не надо», — он дышал прямо мне в рот. — А твои руки… ты меня держишь, Валерия.

Я не заметила, как мои пальцы вцепились ему в рубашку. Как?

Он усмехнулся и резко отстранился, потом откинулся на кресло и закрыл глаза.

Всё.

Как будто ничего не было.

А у меня тряслись колени, и тело, и он это чувствовал. Его рука под пледом нашла мои пальцы и крепко сжала, а я не убрала, не смогла, тело просто не слушалось.

Я так и не поняла, что было бы дальше, если бы не объявили посадку, но вряд ли бы отделалась этими «не надо». Хорошо, что не пришлось выбирать.

Через полчаса мы сели в Монреале.

..На паспортном контроле Хусейн снова нагрузился моими вещами, помог докатить чемоданы до выхода, а потом, вдруг, оживился, замахал кому-то рукой.

Я обернулась — к нам шла высокая брюнетка в дорогом пальто с маленькой сумкой, одна.

— Извини, — сказал Хусейн, даже не глядя на меня. — Мне нужно бежать.

Он скинул мои вещи на пол, подхватил свой багаж и направился к ней, а уже через минуту они уже о чём-то говорили, она смеялась, он поправлял ей волосы — так же, как недавно поправлял мои.

И я вдруг вспомнила: телефон экраном вниз, и тот быстрый взгляд перед взлётом.

«Ничего себе, вот это скорость», — подумала я, с трудом перекладывая тяжёлые чемоданы обратно на тележку. Потом надела рюкзак, сверху на чемоданы кинула подушки, пакет с барахлом и покатила вперед.

Ладно.

Там, на выходе, меня ждала семья: Георгий с цветами, пацаны, София, вот это моё. Без арабских зубов и обещаний целовать с открытыми глазами.