Со среды всю нашу группу охватил перфекционный мандраж.

Лора, с её тремя детьми и стальными нервами, первая задала эту планку. Она учила каждое домашнее задание, как будто готовилась к международной защите диссертации.

Мы все, понимая, что у неё трое детей, работа и никакого времени, старались не подкачать. Каждый хотел выдать максимум из языка, бесконечно повторял глаголы, спряжения, цифры. И это было ошибкой.

Учитель первым схватил это настроение — зажатость, скованность, этот страх, и на следующее, последнее перед экзаменом занятие, он принёс огромный бумажный пакет.

Лора как раз задала вопрос, выдохнув его, как последнюю надежду:

— Что самое главное, чтобы сдать экзамен максимально высоко?

Ги просто засунул руку в пакет и вытащил оттуда бутылку недорогого и весёлого квебекского вина.

— Вот это, самое главное условие.

Мы засмеялись сначала немного нервно, а потом уже облегчённо. А что? Посыл был дан верно — расслабься, не зажимайся, мы же не на Эверест восходим.

Я подошла к Ги, спросила свою очерёдность на понедельник. Он показал список: я была пятой. Время — 10:20. Эх, как же неудобно, в одиннадцать у меня встреча с доктором для сына. Надо переносить.

Я ещё спросила, а кто первый. Ги указал на имя Лора.

Я метнулась к ней, быстро объяснила ситуацию, и Лора оказалась молодцом. Сразу согласилась поменяться, только спросила, прищурившись:

— Ты не боишься начинать всё это первой?

— Какая разница вообще — первая, вторая, десятая. Сдам и сдам.

Итак, в понедельник, в 8:30 утра, отлично. Сдам, заеду за сыном и сразу же в клинику, должны успеть.

..Утро понедельника затянулось свинцовой мутью. С самого пробуждения меня бил какой-то странный, иррациональный мандраж. Он начинался где-то глубоко в диафрагме, в солнечном сплетении, и ледяными, предательскими волнами накатывал по всему телу, сковывая мышцы, заставляя сердце колотиться где-то в горле.

Я подышала, попрыгала на месте, потом пошла в ванну и умылась ледяной водой.

«Не надо накручиваться, Лера, все пройдёт, это же просто язык. Ты учитель, ты музыкант, играешь на сцене с семи лет, все хорошо».

Ничего не помогало.

..Я пришла в аудиторию. Ги уже был там, раскладывал бумаги на столе для экзаменационной комиссии.

И тут ЭТО началось по полной.

Густая, неконтролируемая тряска всего тела. От волнения? От страха? От накопленной за шесть недель усталости и этого странного, тяжёлого напряжения, что висело между нами?

Мои зубы начали выбивать дробь. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь сконцентрироваться на глаголах. Нет, не помогало.

«Лера, эй, хватит уже. Это обычный экзамен на окончание базового курса французского, не Карнеги-холл. Ну, чего ты?»

У меня не было внятного ответа. А адреналин с кортизолом молча и уверенно продолжали делать свою работу.

Ги посмотрел на меня внимательно.

Он увидел, конечно же, он учитель. Таких студентов, обычно, видно за километр.

— Не волнуйся, — его мягкий голос шелестел где-то рядом и совершенно не доходил до мозга. — Ты справишься.

Я подняла на него глаза. По ощущениям, тряслись даже ресницы, и с этим уже ничего нельзя было сделать, только принять.

Ги смотрел, казалось, в самую душу.

— Ты готова?

Я кивнула, да, полностью готова на провал, начинайте маэстро.

То, что это будет эпическая неудача «талантливой ученицы», — это было уже очевидно, и все признаки были налицо.

Унизительный кошмар любого исполнителя, когда собственное тело по какой-то тёмной, древней причине отказывается подчиняться разуму. Когда пальцы, знающие каждую щель клавиатуры, становятся деревянными чужими палками. А голосовые складки, способные на вибрато и шёпот, смыкаются наглухо, как створка устрицы.

Первый раз это случилось, когда начался концерт в музыкальной школе. Тело завелось от простых слов — «там будет сидеть директор».

Я вспомнила эту невообразимую тряску рук, а потом и всего тела, эти бесконечные «можно в туалет?» и наконец — абсурд на сцене, когда мозг забыл, с какой ноты начинать.

Начала играть этюд в другой тональности — на адреналине сыграла его до конца, не сбившись ни разу, и не понимая, почему последняя нота оказалась соль, а не фа. Потом всё ушло. Остальную программу доиграла прекрасно, и после экзамена мой преподаватель слегка пожурил. А здесь…

Кажется, Ги уже что-то спросил ибо смотрел на меня, мягко, спокойно.

«Лерусь, котик, дыши, не торопись. Попроси его повторить снова. Слушай внимательно. Ты всё это учила миллионы раз».

Я попросила повторить, он что-то сказал.

Нет. Это уже не провал, а полная катастрофа.

Я даже не понимала, что мне сейчас говорил преподаватель. Как будто это был не французский, а… японский или китайский. Языки, которые я не знала и не хотела знать.

Учитель снова что-то спросил.

Я сделала глубокий вдох. Самое унизительное — я видела, как движутся его губы, слышала далёкий, будто из-под воды, звук — но это был просто белый шум.

Мозг, этот предатель, выключил переводчик, продолжая показывать картинку: «Спокойное лицо, жди, отвечай». А что отвечать? Как можно выдавить из себя пустоту?

Ги внезапно встал.

— Здесь душно, давайте выйдем, проветримся.

Я поднялась на автомате. Душно? В аудитории царил такой холод, что даже в зимней куртке меня пробирала дрожь.

Мы вышли в коридор. Он смотрел на меня, и в его глазах была какая-то решимость, ни тени насмешки или раздражения.

Очень мягко, почти шёпотом, он, глядя куда-то вбок, сказал:

— Нам не хватает ещё одного преподавателя. Подожди здесь, я найду кого-нибудь.

Мне уже было всё равно. Позор надо пережить до конца, и какая разница, сколько человек это увидят — один или двадцать один. Всё равно не сдам.

Дверь напротив распахнулась. Первым вышел мужчина с тёмными кудрями, араб на вид.

А Ги следовал за ним, едва заметно кивнув мне через его плечо. Взгляд его говорил: «Держись, все идёт по плану». Или это мне померещилось?

Араб подлетел первым, схватил меня за руки, за плечи, повёл меня по коридору, без остановки говоря на французском.

— Меня зовут Хусейн, я ваш второй экзаменатор, буду принимать первую часть устного экзамена вместо Ги! Какой сегодня день? А завтра мне лечить зуб! У вас все зубы целые?

Его язык не останавливался ни на секунду. Мы двинулись к аудитории, но Ги, оказавшись первым, уже распахнул дверь. Внутри он беззвучно отошёл в сторону, словно передавая эстафету.

Хусейн, по-прежнему не глядя на него, жестом усадил меня напротив.

Ги, устроившись рядом, взял в руки блокнот, ручку и тут же начал что-то записывать, его взгляд был прикован к бумаге.

И вот, этот необычный, странный экзамен официально начался.

Первый вопрос Хусейна был прост:

— Какие языки вы знаете?

Я перечислила автоматически: английский, русский, белорусский и немного французский.

Он моментально парировал:

— И на каком языке вы хотите, чтобы мы приняли у вас экзамен по французскому?

…Что? Я зависла.

Сама формулировка вопроса была настолько абсурдна, что мозг на секунду отключился. Меня резко бросило в жар и стало как-то очень легко, затуманенно, будто кортизоловый шторм внутри внезапно сменился на что-то другое.

Это же идиотски очевидно!

— На русском, конечно! — выпалила я на чистейшем, внезапно послушном французском. — Обожаю этот язык.

Хусейн даже глазом не моргнул.

— Отлично, а вы знаете, я тоже люблю русский и говорю на нём.

Ого, араб в Канаде, говорящий по-русски.

Всё. Последние остатки ледяного страха просто растворились.

Я улыбнулась:

— Вот как? Интересно. И кто же вас учил?

Хусейн повернулся ко мне ближе, его томный голос зазвучал интимно.

— Моя мама, она начинала со мной говорить, а потом и читать.

И он начал говорить со мной на русском, на моём родном языке и прямо при Ги.

«Как дела? Где учитесь? Нравится ли вам в Канаде?»

Вот это игра, а? Вот это поворот. Меня охватил азарт игрока, входящего в непредсказуемый раунд. Весь адреналин я выплёскивала в смехе, а Хусейн добавлял градуса, ведя меня всё дальше: «Как давно вы в Канаде? Какие планы?»

Это… Это всё — что? Что?

Я скосилась на Ги. Тот сидел и смотрел на нас обоих. Взгляд его был странным и разным. То отстранённым, то предельно внимательным, сосредоточенным, будто он наблюдал за сложным химическим экспериментом.

Я говорю, опомнившись:

— Погодите, но Ги, кажется, не знает русский.

Хусейн поворачивается к нему с улыбкой и говорит на французском.

— Ты знаешь русский?

Ги качает головой, не отрывая от меня взгляда:

— Нет, еще не выучил.

И Хусейн, поворачиваясь ко мне и уже снова на русском:

— Вот и отлично, тогда проводим экзамен на русском. Вы готовы?

О Боже помилуй, что это вообще? У меня закружилась голова. Они что, серьезно?

Я смотрю на Хусейна:

— Хорошо. Давайте вы задавайте вопрос на русском, а я отвечу на французском.

— Ну давайте, — согласился он легко.

Мы начали. Я забыла, что надо волноваться.

Это было странно, весело и завораживающе.

Вопросы про погоду, про семью, какие блюда ваши любимые, потом — одежда, спорт…Я рассказывала о велосипедных тропах в Монреале, о закутке на горе Мон-Руаяль, откуда виден весь город, а Ги всё время слушал, не вмешиваясь.

И вот Хусейн встаёт и говорит ему на французском:

— Ты всё слышал сам. Оценка однозначно высокая, а сколько — решай.

Поднимается и уходит.

Тишина, которая воцарилась после его ухода, просто давила на уши.

Ги тихо, очень тихо говорит:

— Ну, я русский не знаю, поэтому давай вторую часть на французском.

И вот она, снова, эта вторая ледяная волна. Я-то думала — уже все прошло, но нет, она вернулась.

Только теперь не с живота, а прямо из груди и поползла вверх, парализуя голосовые связки. В голове снова зашумело, руки затряслись.

Ги задал какой-то общий, простой вопрос. Я даже не разобрала слова, только уловила мелодику его голоса и музыкальные интонации французского языка, как будто он был иностранным.

Попросила повторить. Конечно, он повторил — слишком мягко, слишком тихо, будто боялся спугнуть.

«Нет, котик, нет, Сегодня явно не твой день».

На сколько вопросов я ответила — не помню, хорошо, если на половину и с каждым новым витком мне становилось всё сложнее дышать. Одни сплошные выдохи и эта идиотская тряска.

Ги кивнул, отвернулся, чтобы выставить оценку. Я снова шумно выдохнула.

«Ладно, ну и ладно. Может, хоть тридцать процентов поставит за красивые глаза?» — горько усмехнулась я про себя.

«Ничего, не переживай, все бывает, ну не расстраивайся, котёнок. Возьмём этот же курс ещё раз, пройдем его заново и уже точно не будем так волноваться».

Ги наконец закончил, протянул мне сертификат. Там красивым, каллиграфическим почерком была выведена цифра: 82.

Он поставил мне восемьдесят два процента.

Боже помилуй…

И добавил серьёзно, с какой-то болью в голосе:

— Извини, что так мало, ты можете больше. Но сегодня вот так.

Я в полном ошарашении молча собрала вещи и пошла к выходу.

У дверей обернулась, сказала уже на автомате:

— Знаешь, мне очень нравится французский.

Он кивнул и больше ничего.

Я ушла. Восемьдесят два процента жгли рюкзак. Я на ходу словила рукав куртки, второй рукой натягивая шапку.

В вотсапе вспыхнуло сообщение: «Ну как всё прошло??? Ты сдала?»

Я не ответила, мне срочно нужно было на свежий воздух.

«Как прошло? Первая часть ещё кое-как. Странно прошла, конечно, но я там хотя бы внятно говорила. Вторая полностью улетела под рояль. Я даже не понимала, что говорю, и иногда просто отвечала „да“ или „нет“, а это запрещено. И думала, что дадут тридцать процентов за первую просто их жалости. А он вывел эту красивую цифру: 82».

Решила остановиться, быстро наговорила всё это одним голосовым, отправила и уже через минуту пришёл ответ. «Повезло!! Ты просто была первая. Поздравляем!»

Нет.

Не повезло.

Что-то важное случилось прямо сейчас. Важное и странное, такое, выходящее за рамки даже частной школы, а уж что говорить о государственной школе для иммигрантов.

Какая-то полная диверсия. Алхимия, проведённая по всем правилам. Бунт, не нарушивший ни одного пункта инструкции.

Он поставил мне оценку за язык? Или вопреки? Но тогда за что? За испуг? За то, что я выдержала его эксперимент? За успехи раньше? За то, что не расплакалась?

Подъехал синий автобус, люди быстро запрыгивали внутрь. людей. Нет, прогуляюсь.

Я шла пешком по снежной пустыне, сжигая калории и эту невыносимую цифру — 82 %. Она сияла в голове своим двойным дном: победа и провал, спрессованные в одну отметку.

«Повезло» было слишком простым объяснением.

Я не была уверена, что мои знания на экзамене стоят этой цифры. Или стоят? Но если нет, тогда что? Меня попытались купить? Точно. Купить. И не деньгами. Чем-то другим. Чем-то, что было страшнее провала. Милость, доброта? В Канаде, где всё по протоколам? Или… иное?

Личная заинтересованность? Мысль ударила, как током, коротко и унизительно.

Я перебрала в голове все шесть недель. Ничего личного, ни случайного прикосновения, ни лишнего вопроса. Даже простого, дружеского «как дела?».

Хотя именно вот этого, искреннего, дружеского, здесь, в Канаде, очень не хватает.

«Раскатала губу, Лера, — усмехнулась я про себя. — Искренность в Канаде — это уже высший пилотаж, помощнее любой влюблённости. А он… он не был даже другом. Нет, перестать фантазировать, ничего там не было. Ноль».

Показался последний поворот, там дом, там всё просто.

И всё же. Странные методы здесь и странный получился экзамен — французский на русском.

Мне нужно быть настороже, наблюдать, пока не станет ясно, в чьих руках я была пешкой и какую партию на самом деле играл Ги.

Если вообще играл…

…Поворот, дом. Наконец-то.