Розалинда Винтеборн

Большая столовая для частных семейных обедов всегда казалась мне чудовищно громоздкой. Высокие потолки с лепниной — виноградные лозы перемежались пухлыми ангелочками — давили на сознание, напоминая о том, что здесь даже воздух подчиняется чужим законам. Длинный полированный стол из тёмного дерева, способный вместить два десятка гостей, сегодня сервировали всего на два прибора — на одном конце и на противоположном. Расстояние между тарелками тянулось целой милей ледяного паркета.

Вдоль стен, точно изваяния в нишах, замерли слуги в тёмно-бордовых ливреях. Старший дворецкий с безучастным лицом, два младших лакея, готовых броситься исполнять любой каприз, и чуть поодаль — Мария с Сарой.

Я ждала. Обед был запланирован на сегодня ещё три дня назад, что само по себе было странно. Наиль не любил расписаний в личной жизни.

— Чебурчит тут твой император, — завела свою мысленную шарманку бабка. — То он может ворваться в любое время, когда вздумается, то вдруг извольте — официальный обед по календарю. Как на спектакль. Боится, что без расписания ты сбежишь?

Я мысленно усмехнулась, поправляя складки платья. Тяжёлая ткань скрывала едва заметный изгиб живота — пока ещё незаметный, но уже изменивший всё. И, странное дело, я почти радовалась этим дурацким расписаниям. Они создавали иллюзию дистанции, хрупкий мостик из формальностей, за который я отчаянно цеплялась.

Раньше наши встречи сводились к визитам в его покои раз или два в неделю да одному официальному ужину. Теперь же график уплотнился до неприличия. Обед каждые три дня. Внезапные «чайные церемонии». Партии в шахматы, где он смотрел не на доску — на мой живот, высчитывая сроки, проверяя сохранность своего сокровища.

Я превратилась в ценную вазу. Меня регулярно выставляли на обозрение и проверяли на целостность.

— Меню-то какое сегодня? Опять этот крем-суп из шампиньонов или паштет из фазана? Хотя ещё месяц назад от одного запаха тебя воротило. Скоро на солёные огурцы с мёдом потянет. А вот в свою первую беременность так на квашеную капусту с вареньем налегала, бедный мой муж, бывало, смотреть не мог без содрогания. А в третью...

Её грубоватый юмор, несмотря на всю абсурдность, действовал лучше любого успокоительного.

Я украдкой взглянула на напольные часы в углу. Маятник раскачивался с монотонностью приговора, вырезая секунды из томительной тишины. Наиль опаздывал уже на двадцать минут, а предательское урчание в животе становилось всё настойчивее, заглушая даже голос бабки.

— Мария, — позвала я тихо, глядя на пустующее место во главе стола. — Подавайте суп, пожалуйста. Я не могу больше ждать.

Мария метнула на меня быстрый, вопросительный взгляд, но кивнула. Приказ императрицы, пусть и тихий, был приказом. Лакеи засуетились, и через минуту передо мной поставили тарелку с дымящимся крем-супом.

Аромат грибов и сливок ударил в нос, вызывая слюну. Это действительно было одно из немногих блюд, которое мой капризный организм принимал с благодарностью.

Я принялась есть, старательно отводя взгляд от служанок. Но краем глаза всё равно видела: у одной — понимающая жалость во взоре, у другой — лёгкое осуждение, у большинства же — просто равнодушие. Каменные лица в ливреях.

Суп оказался идеальным. Густой, бархатистый, согревающий изнутри. Я с наслаждением глотала его, забыв на минуту и об опоздании императора, и о давящей атмосфере этой проклятой столовой.

Платье бы тебе перешить,» — не унималась бабка, переключаясь на новую тему. «Это твоё, с завышенной талией, конечно, живот скрывает, но фасон уж больно мешковатый. Ты в нём как девочка-подросток, которую нарядили в мамино. А вот если взять тот розовый штоф, что в сундуке лежит, да скроить по-другому... Сделать лиф приталеннее, а юбку — колоколом. И драпировку вертикальную пустить от самой груди. Это и фигуру вытянет, и положение скроет. Понимаешь?»

Я не очень понимала. Мне было всё равно, в чём ходить лишь бы не привлекать внимания.

«Зачем менять?» — мысленно отозвалась я, продолжая жевать. «И так сойдёт».

«Не сойдёт,» — отрезала бабка. «Ты теперь не просто девушка, ты — императрица с брюхом. За тобой следят. И не только враги — свои следят. Оценивают. Сравнивают. Если будешь ходить как чучело, разговоры пойдут. А разговоры — они, знаешь, как пожар в степи: сначала искра, потом полыхнёт так, что не потушишь. Так что давай, сегодня же скажи Марие, чтоб швея перекроила. Нечего добру пропадать».

Я лишь вздохнула мысленно. Спорить с ней было бесполезно — всё равно что пытаться остановить прилив голыми руками.

«И вот ещё что,» — голос бабки приобрёл ту самую настойчивую интонацию, от которой у меня начинали дрожать руки. «О поветухах ты подумала?»

О боги. Опять.

«Бабушка...»

«Не бабушкай мне! Я серьёзно. Рожать тебе скоро, а ты даже имени ни одной не знаешь. Кого позовёшь, когда схватки начнутся? Эту молоденькую дурочку Сару? Или Марию, которая от вида крови в обморок падает? Нужны проверенные, опытные бабки. Те, что не одно поколение на руки принимали.

Я зажмурилась, чувствуя, как привычный ужас сковывает внутренности. Роды. Само слово отдавалось в висках пульсирующей болью. Я запрещала себе думать об этом.

Я не хочу об этом говорить,» — отрезала я мысленно, чувствуя, как суп начинает комом вставать в горле.

«А надо!» — бабка не сдавалась. «Молчанием делу не поможешь. Ты думаешь, я тебя пугаю? Я тебя спасаю. Роды — это поле боя, девочка. И к нему готовятся загодя. Оружие выбирают, союзников ищут, позиции укрепляют. А ты? Ты как страус голову в песок. Высунешь оттуда зад рискуя получить стрелу промеж булок! Нельзя так! Надо...»

Я перестала слушать.

Слова бабки превратились в отдалённый гул — где-то на периферии сознания и вот, поднося очередную ложку ко рту, я замерла. У Марии, которая стояла у буфета, из носа тонкой алой ниточкой стекала кровь. Сначала она просто прикоснулась пальцем к лицу, глядя на красное пятно с тупым, непонимающим удивлением. Потом очередная капля упала на белоснежный фартук, расплываясь уродливым, пугающим цветком.

— Мария? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Она подняла взгляд. В её глазах застыл тот же немой вопрос, что бился сейчас в моей груди. На секунду в столовой воцарилась мёртвая, гробовая тишина — и только потом она покачнулась.

— Мария! — я вскочила, откинув стул с оглушительным грохотом. В столовой всё вспыхнуло хаотичным движением. — Помогите! Кто-нибудь!