Её голубые глаза скользнули по растерянной, раскрасневшейся Саре, по могучей руке капитана, вцепившейся в её тонкое запястье, по валяющемуся на полу подносу. Картинка сложилась воедино — яркая, однозначная, не требующая толкований.

То, как он смотрит на блондинку. То, как она покраснела и закусила губу. То, насколько близко они стоят друг к другу. Эта атмосфера — интимная, напряжённая, пропитанная запретным…

Всё было именно так, как выглядело.

Внутри Марии вспыхнула ослепительная, удушающая волна ревности. Она ударила в голову, лишая рассудка, застилая глаза кровавой пеленой.

Годами она носила в себе свою тихую, безнадёжную любовь к этому человеку. Годами наблюдала за ним со стороны, довольствуясь жалкой ролью сестры его друга и почти невидимой фрейлины. Годами надеялась, что однажды он заметит. Оценит. Поймёт.

И теперь это.

— Эрик… То есть, капитан, — выдохнула Мария, и в её голосе послышались сдавленные, почти истерические нотки.

Но в этот момент Сара, воспользовавшись замешательством, вырвала руку. Эрик опешил от неожиданности, но быстро совладал с собой, выпрямился во весь рост, провожая взглядом её удаляющийся силуэт. Марию он даже не удостоил взглядом. Поджал губы, развернулся на каблуках и направился к выходу, чеканя шаг по каменным плитам.

Ситуация складывалась красноречивее любых слов.

Сара, не в силах вынести тягостного молчания и прожигающего взгляда Марии, пробормотала что-то невнятное, похожее на извинение, и попыталась выскользнуть из комнаты. Но Мария шагнула вперёд, ловко перегородив ей путь. И только когда шаги Эрика затихли за тяжёлыми дверями, она процедила сквозь зубы:

— Что между вами происходит?

Ревность клокотала в ней, отравляя разум, лишая привычной сдержанности. Ей не нравилось это. Не нравилось всё, что она только что увидела.

— Что? — Сара изобразила наигранное непонимание, опустив глаза, но Мария не церемонилась. Она схватила девушку за плечо, впиваясь ногтями в тонкую ткань платья.

— Ай!.. Мне больно...

— Отвечай, — процедила фрейлина сквозь зубы, испепеляя служанку взглядом, в котором смешались ярость и отчаяние.

Сара нахмурилась, сведя светлые брови. Она почти уловила эмоции Марии — их невозможно было не заметить, слишком явно они читались в побелевшем лице, в дрожащих губах, в лихорадочном блеске голубых глаз. Но в этот момент из-за двери послышался голос императрицы, зовущий служанку.

— Не думаю, что вас это касается, мисс Иво, — отчеканила Сара, переходя на подчёркнуто официальный тон. Холодный. Чуждый.

— Как раз-таки это... — Мария выпятила грудь, окинув оценивающим, почти презрительным взглядом хрупкий силуэт Сары. — Не кажется ли тебе, что ты забываешься?

— Забываю? — Сара выгнула бровь с вызовом, упрямо удерживая взгляд Марии на себе. Этот взгляд не был дружелюбным — он был враждебным, хищным, опасным. — Я не совсем понимаю, почему вас это должно касаться? И что именно я могла позабыть? Кроме того, как подавать чай вовремя? Или как не злить фрейлин её величества своим существованием? Или, может быть, я забыла, что моя обязанность — молчать и прислуживать, а не отчитываться перед теми, кто не имеет надо мной власти?

— Сара, — со змеиным прищуром процедила Мария. Голос её сочился ядом. — Этот мужчина не твоего полёта.

— Отчего же? — Сара осторожно обгрузилась, чувствуя, как адреналин щекочет нервы. Ей не нравилось, как Мария себя ведёт, и чисто из упрямства, из юношеской дерзости, она решила не уступать. — Насколько мне известно, вы не столь высокого происхождения, как и я. Вы вышли из известного военного рода, но титулом вас не наградили. Мой же отец — барон. Пусть мелкий, обедневший, но барон. Так о каком полёте идёт речь?

Мария задохнулась. Краска гнева залила её щёки неровными пятнами.

— Факт того, что ваша семья в фаворитах у герцога Кальвини, ещё не делает вас аристократами. Ваши личные чувства…

— Замолчи, Сара Годвин.

Сара замолчала. Поджала губы, но взгляд не отвела. В нём читалось упрямство, смешанное с пониманием, что она зашла слишком далеко.

— Несмотря на моё низкое происхождение, — Мария сделала шаг вперёд, нависая над девушкой, пользуясь своим преимуществом в росте и комплекции, — я всё-таки являюсь одной из фрейлин императрицы. Тогда как ты — лишь служанка. Прислуга. Девочка на побегушках. И если я захочу, чтобы ты вылетела из дворца быстрее, чем успеешь сказать «простите», я это сделаю. Одним словом герцогине. Одним намёком.

Сара опустила взгляд. В этой битве она не только не могла выиграть — она рисковала своим положением, наживая опасного врага в лице Марии. Глупо. Безрассудно. Из-за чего? Из-за гордости?

— Простите, — выдохнула она тихо, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Мне нужно идти… Мне очень жаль. Я забылась.

Она выскользнула из приёмной быстрее, чем Мария успела сказать ещё хоть слово.

Мария осталась стоять одна у двери, тяжело дыша, дрожа от непонимания и бешенства. Ответа она не получила. Более того — её умудрилась уколоть какая-то малолетка, эта blonde с миловидным личиком и хрупким, как у тростинки, станом.

Девушка сжала кулаки до побелевших костяшек и повернулась к большому зеркалу в тяжёлой золочёной раме, висевшему на стене. На зеркале был искусно выгравирован охотничий сюжет — грациозные лани, убегающие от своры гончих. Красиво. Символично.

Мария смотрела на своё отражение и чувствовала, как ненависть к собственному телу разрастается в груди, вытесняя остатки самообладания.

В отличие от Сары, она была пышных форм. Пышных — это мягко сказано. Никакой корсет не мог скрыть этого полностью. Каждый день превращался для неё в пытку: несколько слоёв утяжек, корсет, от которого на рёбрах оставались синяки, а сделать свободный вдох становилось невозможно. Боль в костях, постоянный голод, изнуряющие диеты. И ночные срывы, когда стресс брал своё, и она, рыдая в подушку, заедала отчаяние сладким, чтобы потом с утроенной яростью ненавидеть себя за каждую съеденную крошку.

Это было невыносимо. Но она справлялась.

Она справлялась с этим годами. Терпела боль, голод, унижения. Терпела, потому что видела Эрика. Пусть нечасто, пусть мельком, пусть только в толпе придворных. Но она видела его и старалась в его глазах быть если не красивой, то хотя бы заметной.

А теперь появилась эта… эта Сара. Худенькая, миленькая, с этим её дерзким взглядом и бойким языком. И он смотрит на неё. Схватил за руку. Стоял слишком близко. Смотрел в глаза.

Мария стиснула зубы, чувствуя, как слёзы бессилия и ярости жгут глаза.

— Тварь, — прошептала она, глядя на своё отражение. — Маленькая наглая тварь.